Голос, донёсшийся из глубины квартиры, был настолько искажен и лишён человеческих интонаций, что по спине прошёл ледяной озноб.
Из тьмы коридора, где царила полумгла, медленно выехала инвалидная коляска. Скрипя, она продвигалась вперёд — в тусклый свет, льющийся из приоткрытой двери. Управлял ею человек, которого с трудом можно было назвать таковым. Его руки — иссохшие, костлявые, словно сучья старого дерева — с трудом вращали колёса. Кожа на них была натянута как пергамент; каждый сустав выступал наружу острыми буграми. Лицо напоминало череп с жёлтой пятнистой кожей, местами покрытой язвами или сыпью. Глаза — налитые кровью, испуганные и бездонные — сначала смотрели в пустоту, а потом резко метнулись в мою сторону. Остатки волос торчали редкими клочьями и были размазаны по бугристой коже головы в тщетной попытке придать им порядок. В свете дверного проёма его облик казался пугающим до отвращения.
Когда он оказался на свету и заметил меня, его движения замерли. Он судорожно вдохнул воздух сквозь тонкий пискливый звук. Руки задрожали так сильно, что вся коляска затрепетала под ним. Он пытался заговорить — но лишь заикался и хрипел так жутко, будто тонул в собственном дыхании. Его тело содрогалось от дрожи: то ли от леденящего страха, то ли от невыносимого внутреннего холода.
Соседка кинулась к нему — её лицо ещё мгновение назад перекошенное злобой теперь выражало тревогу и странную заботу. Она схватила его искривлённые руки и начала их гладить, шепча что-то успокаивающее. Но он продолжал трястись всем телом.
— Кто это? — спросила я с непроизвольной гримасой отвращения на лице. Передо мной находилось нечто настолько уродливое и истощённое, что казалось порождением кошмара.
— Это мой брат! — выкрикнула старуха раздражённо; её голос звучал так, будто я застала её врасплох. Она поспешно принялась разворачивать коляску обратно в темноту комнаты.
Тем временем дверь распахнулась настежь — и передо мной предстало это существо во всей своей пугающей наготе страдания: жалкое зрелище человека на грани небытия. Я никогда прежде не видела столь опустошённого тела: оно дрожало мелкой дрожью; глаза были широко раскрыты от ужаса; губы шевелились беззвучно; из горла вырывались лишь сиплые хрипы отчаяния. Соседка пыталась как можно скорее укатить его прочь от моего взгляда… но одно из колёс заклинило.
Мне пришлось смотреть на это до конца: наблюдать за его мучениями и беспомощностью… Эта сцена навсегда отпечаталась у меня в памяти.
— Что с ним случилось? — сорвалось у меня с губ.
— Что-что?! — прошипела старуха с ядом в голосе; её взгляд прожигал пространство сквозь меня насквозь. — Это всё по милости Марии! Видишь теперь?! Вот каково жить под постоянным страхом! Она ему всю жизнь сломала! Потаскуха проклятая! Даже после смерти покоя не даёт!
Я стояла ошеломлённая этим зрелищем… И вдруг поняла: мне не было его жаль ни капли. В этом трясущемся теле я узнала того самого палача из писем Марии… Того жестокого человека без жалости и сострадания… Того самого мучителя невинной души…
Теперь же он сам оказался пленником…
