И они погрузились в хлопоты, простые и живительные: вязали крошечные пинетки, приводили в порядок небольшую комнату, подбирали имя для будущего малыша. Оксана наблюдала за всей этой суетой с лёгкой, отрешённой улыбкой. Но когда наступала ночь и дом погружался в тишину, Галина, чуткая, как все матери, улавливала из-за двери приглушённые звуки — сдавленные всхлипы, будто вырывающиеся из самой глубины сердца. Эти звуки пронзали её больнее любых слов.
В один из таких вечеров, когда в воздухе уже чувствовалось дыхание осени, Галина попыталась осторожно приблизиться к дочери — как к испуганной птице. Но та лишь отстранилась и закрыла лицо ладонями. Этот жест говорил больше любых просьб не трогать её.
А затем настал тот день. Под шелест золотистых лип за окном появился он — мальчик с ясным взглядом и подбородком такой же решительности, как у деда. Его назвали Максимом. С его рождением в доме поселился новый свет — чистый и трепетный, способный растворить старые тревоги и обиды. Дедушка с бабушкой находили в нём утешение, а молодая мать ощутила в себе ту самую природную нежность — глубокую и сильную настолько, что она сама порой удивлялась её мощи.
Так шли дни — размеренные и наполненные детским смехом да неспешными разговорами. До того самого ноябрьского вечера: небо низкое и тяжёлое словно свинец, под ногами хрустит первый морозный иней… Они возвращались с прогулки: Галина катила коляску с Максимом; рядом шагала Оксана — закутанная в тёплую шаль. У подъезда под фонарём стоял мужчина: высокий, немного сутулый, без головного убора и в длинном пальто. Его лицо скрывала тень от света фонаря, но Оксана вдруг застыла на месте — точно превратилась в лёд. Её пальцы судорожно сжали край шали так крепко, что побелели костяшки.
— Мама… пожалуйста… побудь немного здесь с Максимом… Мне нужно поговорить… — голос её звучал чуждо тонко.
Галина ничего не спросила — только кивнула и медленно пошла дальше по промерзающим дорожкам парка рядом с домом. Маленький Максим тихо посапывал во сне; его дыхание превращалось в лёгкие облачка на холодном воздухе. Женщина чувствовала тревогу всем телом; сердце стучало глухо и напряжённо. Она уже знала всё ещё до того момента как обернулась: дочь стояла напротив незнакомца лицом к лицу; между ними повисло напряжение несказанных слов — пространство будто искрилось невидимыми токами.
Когда она вернулась обратно к подъезду — мужчины уже не было видно. Оксана стояла всё там же под фонарём; ладони прижимались к щекам; по лицу текли слёзы.
— Поговорили? — мягко спросила Галина.
— Да… — ответ прозвучал еле слышно.
Позже вечером, когда Максим уснул и дом наполнился тишиной прерываемой лишь равномерным тиканием часов на стене, Галина вошла в комнату дочери. Та сидела у окна спиной ко входу; смотрела сквозь стекло на темноту за ним — или на собственное отражение?
— Доню моя… это был он? Папа Максима?
Оксана медленно обернулась к ней. В её взгляде не было ни страха ни гнева – только бескрайняя усталость вперемешку с облегчением от того что больше не нужно хранить молчание.
— Да… мама… Это был Нестор… Нестор Викторович…
И тогда ночью – словно открыв потайной ящик со всеми своими болями и надеждами – Оксана начала рассказывать свою историю: негромко как журчащий ручей после дождя – то замедляясь то ускоряясь…
Он был гораздо большим чем просто преподаватель: он умел вдохнуть жизнь даже в самые сухие страницы учебников; его голос превращал даты истории во вспышки человеческих судеб… Нестор Викторович… Его лекции были настоящими событиями – туда шли не по расписанию а по зову души… Многие студентки питали к нему симпатию – это было естественно: ведь именно такая благородная отстранённость чувствовалась во всём его облике – от бархатного голоса до задумчивого взгляда серых глаз…
Он притягивал своей недосказанностью…
