А тревожиться — значит признаться: что-то пошло не так. Проще притвориться, будто всё в порядке. В то апрельское утро, субботнее и тихое, когда за окном звенела капель, она потянулась к корзинке с деньгами. На ощупь нашла её, достала, открыла. Купюры лежали на месте — пять штук. Но каждая казалась чужой. Одна — вся измятая, словно её десятки раз складывали и разворачивали. Другая — новенькая до скрипа, будто только из банка. Третья — с бурым пятном на краю и запахом табака, не её. Оксана никогда не курила. Богдан бросил давно — лет пятнадцать назад.
Она опустилась на табуретку: ноги подкосились от слабости. Глаза ныло от недосыпа — всю ночь прислушивалась к каждому звуку в квартире. В груди будто кто-то провёл наждаком — медленно и с усилием. Деньги подменили. Значит, он взял их… и вернул? Или вернул не все? Или…
Вечером Богдан пришёл домой с хлебом и молчанием: буханка чёрного да полбатона белого легли на стол рядом с его усталым взглядом в окно.
— Ты брал деньги из корзинки?
Ответа не последовало сразу. Сквозняк качнул форточку — прохладный апрельский ветер скрипнул металлом.
— Брал.
Он даже не взглянул на неё, лишь теребил пакет с хлебом в руках; тот шуршал жалобно, словно пытался оправдаться вместо него.
— Сколько?
— Все пять… Двадцать пять тысяч.
— Кому?
— Ивану… Помнишь Ивана? Сварщик ещё со старого завода. У него у внука операция срочная была… сердце… Собирали всем двором почти, но всё равно не хватало… Я думал: через три дня вернёт — аванс обещали… ты бы и не заметила…
— И?
— Вернул пятнадцать.
Он наконец поднял глаза: в них отражалась даже не вина — усталость.
— Остальные десять пообещал до пенсии вернуть… Аванс задержали… сама понимаешь…
Оксана молчала. Пятнадцать тысяч ушли безвозвратно за девять дней до юбилея. Всё меню, которое она так тщательно составляла целую неделю,— коту под хвост: салат «Оливье» с крабовыми палочками, заливное из судака, торт-медовик от Екатерины со второго подъезда…
— Я всё верну, Оксан… Обещаю… Подработаю где-нибудь или у соседей аванс попрошу…
— Не надо.
Она поднялась и убрала корзинку глубже в шкаф: за банку абрикосового варенья двухлетней давности и стопку старых рюмок. Хотя теперь это было бессмысленно — прятать уже нечего.
— Иди ешь ужинать… Картошка остывает.
Девять дней сменились восемью… потом семью… Оксана снова бралась за тетрадный лист в клеточку: перечёркивала блюда, переписывала заново список продуктов и прикидывала расходы столбиком карандашом.
Торт решила печь сама — медовик по маминому рецепту: тесто на водяной бане да крем из сметаны вместо сливочного масла; дольше возиться придётся, зато почти втрое дешевле выйдет.
Салаты попроще выбрала: вместо «Оливье» будет шуба; добавит корейскую морковку да винегрет для цвета; мясо заменит запечённой курицей с картошкой; красную рыбу вычеркнула вовсе — будет селёдка под шубой; а вместо торта от Екатерины испечёт свой медовик.
Справится сама. Обязана справиться.
Богдан стал нервным: пересчитывал мелочь по карманам каждый вечер перед ужином; монеты звякали как напоминание о долге перед ней и собой самим. Несколько раз ездил электричкой куда-то к бывшим коллегам искать подработку; возвращался ни с чем и виновато опускал глаза.
Иван так ни разу и не позвонил…
На пятый день Богдан предложил:
— Может быть… у Нади попросим? До пенсии всего неделя осталась… Объясним…
— Нет смысла… У Нади трое детей да ипотека висит над головой… А её муж Василий уже полтора года обещает найти нормальную работу – всё никак… Здоровый мужик сидит дома без дела…
У Анастасии съёмная квартира в Днепре да этот Марко при ней – кто он вообще такой? Говорит программист… Только денег от него никто ни разу не видел…
Дети об этом знать не должны.
Никогда.
Пускай думают – родители крепко стоят на ногах.
Пускай верят – праздник будет как положено,
что всё хорошо.
