Пакеты больно врезались в пальцы, ручки оставляли следы на коже, но я продолжала идти и невольно улыбалась себе. В подъезде витал запах чужих ужинов, корма для котов и старой краски, а мне всё равно казалось, будто я возвращаюсь не просто в квартиру на пятом этаже, а в наш с Богданом уютный уголок — первый настоящий шаг во взрослую жизнь. В голове крутились обрывки мечтаний: белое платье, роспись в загсе, как он смеётся и несёт меня на руках через этот порог… Я даже представила, как аккуратно отодвигаю ковёр, чтобы не запачкать подол.
Когда я добралась до своей площадки и уже тянулась за ключами, дверь вдруг приоткрылась — на пороге стояла Лариса. Будущая свекровь. Её холодная улыбка всегда заставляла меня чувствовать себя неловко, но сейчас она показалась особенно хищной.
— Прогуляйся немного, у сыночка важный разговор, — произнесла она мягко, но с таким тоном, будто ставила точку.
Она даже не сделала шаг назад — наоборот, придвинулась ближе к проёму и полностью его заслонила. Я машинально попыталась заглянуть за её плечо — дверь тут же прикрылась плотнее. И в этот узкий просвет я успела заметить сумочку.
Не просто сумочку — Ганнину. Маленькая кремовая модель с облезлой золотистой пряжкой-сердечком. Я помнила её слишком хорошо: когда-то мы сидели втроём в кафе и пытались изображать дружеские отношения между «бывшей», «нынешней» и тем самым мужчиной. Тогда она смеялась: «Дешёвая вещица, но дорога сердцу». Эту ошибку невозможно было спутать ни с чем другим.
Меня будто окатило ледяной водой. Пакеты повисли в руках безвольно; полиэтилен зашуршал. Один из них задел дверной косяк — что-то звякнуло внутри: наверное, банка варенья. Лариса слегка приподняла бровь с недовольством, но промолчала и ещё плотнее притворила дверь прямо перед моим лицом.
Я медленно спустилась на несколько ступеней вниз и опустилась на бетонную лестницу. Холод пробирался сквозь джинсы к коже — я этого почти не ощущала. В ушах стучало сердце. «У сыночка важный разговор». С кем? С ней? С Ганной? Или сразу с обеими?
В памяти всплыл момент переезда Богдана ко мне. Тогда у него был непростой период: его сократили на работе, он ходил угрюмый и говорил о том, что всё рушится вокруг. Я сама предложила ему переехать: «Вдвоём справиться легче». Мы вместе таскали коробки из его квартиры; смеялись по дороге; спорили о том, куда поставить столик у окна… Я была счастлива: наконец-то не нужно мотаться по разным концам города — теперь у нас общая зубная щётка стоит в одном стакане.
Потом всё завертелось стремительно. Лариса стала появляться всё чаще: то принесёт пирожков «на дорожку», то постельное бельё новое подбросит или покрывало посветлее принесёт для уюта… Однажды сняла мою любимую штору и повесила свою: «Эти лучше пыль собирают». Сначала я благодарила её из вежливости… потом просто молчала — не хотелось начинать конфликтов.
Она говорила: «Валерия (так она меня называла), вы же молодая семья — надо всё правильно оформить». И приносила какие-то бумаги.
«Это для перерасчёта коммуналки… Это для прописки Богдана… Здесь подпишите… вот тут тоже…» Я подписывала механически — доверяла ей как родной женщине моего жениха. Богдан быстро пролистывал страницы рядом со мной и показывал пальцем нужные места: «Ничего особенного… формальности… Потом сам отнесу». Документы исчезали из виду — он складывал их в папку со словами: «Спрячу надёжно».
Я резко поднялась со ступенек и вернулась к двери квартиры. Вставила ключ в замок — тот повернулся легко и привычно щёлкнул защёлкой. Но когда я потянула ручку на себя — упёрлась во внутреннюю цепочку безопасности. Она дрогнула от натяжения металла… но удержала дверь закрытой.
Изнутри доносились приглушённые голоса; слова расплывались сквозь толщу стены… Но отдельные фразы пробивались наружу:
— …как ты мог так поступить… — голос Ганны дрожал от слёз; раньше я слышала его только весело-ироничным.
— Ты отец… ты ведь помнишь это… Богданчик… — это уже Лариса говорила тяжёлым напористым голосом.— У вас была семья… а он…
Отец? Семья? У меня закружилась голова от внезапных догадок… Отрывочные слова вспыхивали как искры перед глазами: «беременность», «предательство», «ещё можно всё исправить»…
Я прижалась ухом к двери; дерево было холодным под щекой… Цепочка мешала приблизиться ближе.
Во мне боролись две Валерии одновременно. Одна – униженная женщина перед закрытой дверью своей же квартиры – хотела закричать во весь голос или стукнуть кулаком так громко по дереву, чтобы соседи выглянули из окон; чтобы те внутри вздрогнули от осознания того предательства…
А другая – хозяйка этой квартиры – единственного пространства мира по-настоящему своего – мечтала сорвать цепочку одним рывком и войти внутрь с достоинством расставить всех по местам…
Но глубоко внутри поднималась ещё одна часть меня – холодная и расчётливая женщина – та самая Валерия, что вдруг вспомнила про оригиналы документов… Те самые бумаги о квартире или регистрации Богдана – которые он обещал перепроверить и больше никогда не вернул обратно…
Про его ночные исчезновения якобы к другу по работе именно тогда… когда я задерживалась допоздна…
Про Ларису с моим паспортом на кухне:
«Для анкеты в загс! Ну что ты! Очереди большие там! Вам некогда бегать!»
