— …когда поймёт, что регистрация уже переоформлена и квартира ей больше не принадлежит?..
Я заметила, как у следователя, сидящего за столом, нервно дёрнулся глаз. Он попросил отправить запись официальным путём и оформить заявление. Я лишь молча кивнула. Уже вечером моя подруга-юрист прислала перечень необходимых документов: все бумаги на жильё, переписку с Богданом и Ларисой, выписку из домовой книги.
Чем глубже шло разбирательство, тем отчётливее вырисовывалась продуманная схема, которую Лариса выстраивала годами. Документы с моей подписью, где позже приписывались строки мелким шрифтом. Подписи, поставленные мной в спешке — «чтобы очередь не задерживать», как она любила повторять. Доверенности, о которых я даже не знала. В одном случае экспертиза вообще показала: подпись мне не принадлежит.
Выяснилось, что Лариса годами манипулировала чувством вины сына за её когда-то прерванную беременность и внушала ему мысль о долге перед семьёй — вернуть всё возможное. Ганна же то становилась любимицей семьи, то превращалась в инструмент давления. Последний эпизод с открытым газом оказался отчаянной попыткой заставить Богдана определиться. Как позже рассказала сама Ганна следователю — это была её последняя попытка добиться внимания. Она угрожала исчезнуть, устраивала сцены… А Лариса знала об этом и лишь пожимала плечами: «Пускай сам решает».
Когда Богдан пришёл в себя в больнице, сначала пытался свалить всё на них обеих.
— Я правда ничего не знал… Валерия… Мама сама по себе… Ганна со своими истериками… Я просто хотел тишины. Ты же знаешь — я терпеть не могу конфликты…
Я смотрела на него и вдруг ясно поняла: передо мной вовсе не тот человек, за которого я собиралась выйти замуж. Это был мужчина, который всё это время просто отодвигал меня в сторону ради удобства — чтобы оставаться «хорошим сыном».
— Ты ведь знал, что Ганна приходит сюда в моё отсутствие? — спокойно произнесла я. Голос звучал удивительно ровно. — Ты знал про подмену документов? Знал — и молчал. Потому что так проще: мама довольна, порядок соблюдён и ужин вечером готов.
Он отвёл взгляд — этого оказалось достаточно. Все дальнейшие оправдания уже ничего не значили.
Юридическая проверка продвигалась медленно, но постоянно приносила новые детали. В одной из папок старого комода Ларисы нашли целый пакет бумаг: среди них был проект договора о передаче квартиры «семье Богдана», а мне полагалась лишь символическая сумма компенсации. Подпись стояла моя — но эксперты безошибочно определили подделку.
Моё заявление вместе с записью разговора и сообщениями подруге с подробным описанием событий того вечера сложились в единую картину происходящего. Попытка лишить меня имущества была признана недействительной. Я восстановила свои права на квартиру; против Ларисы возбудили дело по факту подделки подписей; Ганна отправилась на длительное лечение и восстановление — чему я искренне пожелала успеха: ей досталось ничуть не меньше моего.
Помолвку с Богданом мы расторгли без лишних слов или сценических жестов. Однажды днём я приехала домой одна — пока его не было — и собрала все его вещи: чужие рубашки, кружку с нелепым рисунком, зарядные устройства и книги… Всё аккуратно упаковано было вынесено из квартиры навсегда. Осталось только то немногое по-настоящему моё.
Я сняла шторы (те самые – выбранные Ларисой), переставила мебель местами… вымыла полы до тех пор, пока из воздуха окончательно исчез этот въевшийся запах их присутствия – запах газа и чужих решений.
Квартира опустела – но это было правильное опустение: как потолок после долгой чистки от копоти.
Прошло несколько месяцев. Я жила одна – в обновлённом пространстве – училась просыпаться без тревоги за завтрашний день; без страха оказаться однажды перед закрытой дверью собственного дома.
По вечерам я ставила чайник на плиту, распахивала окно на кухне настежь – слушая звуки подъезда: хлопающие двери соседей напоминали о том простом факте – жизнь продолжается своим чередом.
Однажды я услышала женский голос на лестничной площадке: новая соседка спорила с хозяевами комнаты напротив – те пытались навязать ей дополнительные условия вселения; девушка теребила ключи в руках и боялась войти внутрь…
— Ну вы пока прогуляйтесь… мы тут обсудим кое-что… как лучше будет… — тянула хозяйка сладким голоском.
Фраза ударила неожиданно сильно – будто резиновая лента щёлкнула по памяти: «Погуляй пока…» Вспыхнул тот день перед глазами: мои пакеты у ног… яблоко катится вниз по ступеням… трое за закрытой дверью…
Я вдруг поймала себя на улыбке – лёгкой такой… Не от злорадства или желания вмешаться; вовсе нет… А потому что впервые за долгое время почувствовала ясно:
Я дома.
В своём доме.
В своей жизни.
Я тихо прикрыла дверь изнутри,
повернула засов
и прислонилась спиной к стене —
тёплой от батареи,
родной…
В квартире царили свет
и покой.
И звук поворачивающегося ключа стал для меня чем-то большим:
это был щелчок,
с которым судьба наконец заняла своё место внутри моей жизни —
точно по размеру,
без остатка,
навсегда…
