Когда мы с Александром въезжали в нашу трёхкомнатную квартиру в новеньком спальном районе, мне запомнились голые белые стены, гулкие шаги и запах только что нанесённой краски. Тогда казалось, что этот дом — о нас двоих, о нашей будущей тихой жизни. Я аккуратно расставляла кружки по полкам и мечтала, как вечерами мы будем пить чай вдвоём на кухне — разве что изредка принимая гостей.
Теперь же эхо слышится лишь от захлопывающейся входной двери да от голосов посторонних в коридоре. Моя жизнь давно превратилась в бесконечное дежурство — словно я старшая по этажу в коммуналке. Только эта коммуналка зовётся моим собственным домом.
С утра я ставлю вариться большую кастрюлю супа — чтобы хватило всем: Богдану, который уже третий месяц «на сессии» и всё никак не сдаст её до конца; Максиму, «пережидающему развод» и тяжело вздыхающему перед телевизором; Оксанке, у которой «обследование» длится уже второй год. У каждого свои тарелки, свои болячки и обиды. А я одна на кухне — будто призрак.
Александр появляется реже всех. Утром торопливо пьёт чай, шуршит пакетом с бутербродами и на ходу бросает, не встречаясь со мной взглядом:
— Мамка говорила: Богдану главное первую сессию закрыть — там видно будет. Не переживай ты так, Екатерина… всё наладится.
Слово «наладится» стало для него универсальным заклинанием. Всё у него либо наладится, либо пройдёт само собой. Только у меня ничего не проходит: ни усталость, ни раздражение, ни ощущение того, что меня выдавливают из моей же жизни.
Вечером я открываю шкаф в нашей спальне с Александром и понимаю: своей полки у меня больше нет. Наверху аккуратно сложены вещи Богдана — майки, спортивные штаны и какие-то тетради; снизу стоит чемодан Максима с приоткрытой молнией — из неё торчит мятая рубашка. Мои платья сбиты в угол — как будто чужие.
Телефон вибрирует; машинально вытираю руки о фартук перед тем как ответить.
— Екатерина, здравствуй… — звучит маслянистый голос Натальи. — Тут такое дело… Просьба к нам поступила: дальняя родственница с малышом ищет приют на пару недель… пока садик оформят да врачей пройдут… Мы ж не чужие люди?
Воздух становится густым и липким. Словно кто-то стягивает горло верёвкой.
— Мам… — говорю тихо. — У нас просто нет места больше. Совсем нет… Мне даже свои вещи положить некуда…
— Ну что ты заладила про вещи? — голос Натальи тут же становится холодным. — Вещи ерунда! Главное родные! Родню за порог не пускают только чужие люди… Ты ведь не такая?
Эти слова впиваются под кожу и остаются там занозой надолго. Я ещё долго стою перед открытым шкафом и смотрю на чужие футболки да чемоданы… И вдруг понимаю: чужая здесь именно я.
Я пыталась говорить мягко сначала… Садилась вечером рядом с Александром на диван (пока Максим ворочался в кресле с наушниками) и шёпотом начинала:
— Саша… ну давай хотя бы сроки обговорим? Ну правда… нельзя же это тянуть бесконечно…
Он ерзал рядом со мной и избегал взгляда:
— Екатерина… им сейчас тяжело… Родные ведь… Ты ж у меня добрая… Потерпи ещё немного… Не раздувай…
Когда осторожно поднимала тему расходов: мол продукты дорожают, коммуналка растёт да посуда после всех как после столовой остаётся горой – на меня смотрели так, будто я прошу чего-то постыдного.
— Тебе жалко тарелку супа? – губы Оксанки поджимались недовольно. – Мы ж дома едим всё-таки! В семье!
«В семье» означало одно: готовлю я; мою тоже я; стираю – опять же я; а весь день подстраиваю под других именно я одна. Мои вечера превращались из спокойных минут за книгой в нескончаемые общие ужины – которые неизменно завершались семейными разборами полётов надо мной.
— Екатерина… разве плохо помогать родным? – Наталья умела произносить такие фразы ласково-укоризненно так, что любой разговор превращался в экзамен по совести. – Вот твои родители мне почти незнакомы… А мы тебя приняли как родную…
Я горько усмехалась про себя: «как родную» у них значило – как дежурную по коридору: к которой можно прийти переночевать или пересидеть бурю семейных скандалов…
Соседи уже перешёптывались между собой:
— У Екатерины опять полный дом гостей! – подмигивала соседка снизу в лифте.– Прям муравейник какой-то!
Я краснела без причины – ведь ничего предосудительного не делала! Просто мой дом стал проходным двором… И самое больное было то, что произошло это без моего согласия…
Часто ловила себя на том моменте: подходя к подъезду замедляла шаги… Стояла у двери с рукой на холодной металлической ручке и прислушивалась – не доносится ли сверху громкий смех? Не хлопает ли дверца шкафа? Не гремят ли кастрюли?.. Иногда казалось мне страшно заходить домой – так же страшно бывает идти туда работать где начальник цепляется к каждому движению…
За несколько дней до того самого выходного я впервые за долгое время осталась одна за кухонным столом вечером…
