За несколько дней до того самого выходного я осталась одна на кухне поздним вечером. Все разошлись по своим делам, и в квартире повисла тишина. Из-за окна доносился запах жареной картошки от соседей, а в вентиляции глухо гудела вытяжка. Я разложила перед собой лист бумаги и взяла ручку — нелепо, но мне нужно было чётко сформулировать, что именно я хочу сказать своей «семье».
«Наш дом — не гостиница». Зачеркнула. Слишком мягко. «Наш дом — не проходной двор». И это не подходило. Я прислушивалась: в комнате сопел Богдан, Оксанка шепталась с кем-то по телефону, а Максим быстро щёлкал по клавишам клавиатуры. Казалось, стены медленно надвигаются.
В тот выходной мы накрывали стол всем миром. Наталья командовала процессом с точностью полководца: расставляла тарелки и блюдца так, будто выстраивала боевую схему. Ароматы оливье, запечённого мяса и свежего хлеба смешивались с её духами. На кухне стояла духота — окно запотело.
— Екатерина, поставь ещё одну тарелку, родственница с ребёнком скоро подъедет, — бросила она через плечо без малейшего взгляда в мою сторону.
Слово «ещё» отозвалось во мне эхом.
За столом места хватило всем. Мне досталось место на краю — между детским стульчиком и дверью. Гул разговоров, смех вперемешку с советами и обсуждением чужих проблем создавали какофонию звуков. А поверх всего этого звучал тонкий голос Натальи — цепкий и уверенный.
— Я всегда говорила: родные должны держаться вместе и помогать друг другу. А вот Екатерина у нас иногда не понимает… думает, семья — это когда тебя никто не трогает…
Кто-то усмехнулся украдкой, кто-то бросил косой взгляд в мою сторону. Уши вспыхнули жаром, сердце застучало где-то под горлом… И вдруг внутри что-то оборвалось. Все те вечера у плиты, все чужие вещи в моём шкафу, все перешёптывания за спиной и её фразы про «чужих людей» сложились внутри меня в плотный ком боли — настолько ощутимый, что молчать стало невозможно.
Я аккуратно положила вилку на тарелку; металл звякнул о фарфор тихо, но отчётливо. За столом ещё продолжался гул голосов… Но я просто заговорила:
— Мой дом — это не приют для всей родни.
Голос звучал спокойно и ровно; сама удивилась своей твердости. Казалось даже кухня вздрогнула от этих слов. Разговоры оборвались мгновенно: кто-то застыл с открытым ртом; ребёнок прекратил стучать ложкой по стакану… Тишина стала такой плотной, что я различала тиканье часов из коридора.
Наталья уже собиралась вставить очередную фразу — подняла палец для акцента… но замерла на полуслове: рот приоткрыт, глаза округлились от неожиданности.
Александр сидел напротив меня бледный как мел; он смотрел так пристально и растерянно… словно впервые увидел меня по-настоящему. Медленно отодвинул стул; скрип ножек прорезал тишину как лезвие; он поднялся… ничего не сказав… вышел из кухни.
Через минуту из спальни донёсся знакомый звук: чемоданы выдвигались из-под кровати.
Этот звук оказался громче любого крика: колёсики чемодана скрежетали по паркету точно по нервам каждого присутствующего за столом… Никто не шелохнулся: ложки зависли над тарелками; ребёнок уставился на дверь широко раскрытыми глазами…
Я поднялась со своего места; стул жалобно заскрипел подо мной… будто сам собирался остаться один после моего ухода… Сделала шаг… потом ещё один… каждое движение казалось слишком громким для этой внезапной тишины…
Наталья провожала меня взглядом тяжёлым… будто медные монеты легли на плечи… Ничего не сказала… только губы сомкнулись в тонкую линию…
В коридоре стоял Александр: напряжённая спина… вздёрнутые плечи… словно он тащил за собой не чемодан… а груз собственной вины… Он резко открыл шкафчик у стены… дёрнул своё пальто… швырнул его поверх остальных вещей… Чужие куртки родни посыпались вниз едва ли не ему на голову…
— Ты довольна? — спросил он глухо без поворота головы.— Наконец сказала всё?
Я посмотрела на его руки: пальцы дрожали при попытке застегнуть молнию на чемодане…
Рядом Наталья уже складывала лекарства в пакетик – аккуратно добавляя сверху сложенную папку с документами – ни одной лишней вещи – только то самое необходимое – как она решила…
Из кухни доносился приглушённый шорох – там двигалась родня – кто‑то привстал со стула – кто‑то выглядывал из дверного проёма – два‑три силуэта – чужие глаза – вытянутые шеи…
Все делали вид неловкости – но никто даже не подумал отвернуться…
Я услышала голос Оксанки:
— Я ведь говорила тебе… всё к этому шло… Слишком уж она…
Но договорить она так и не успела – встретившись со мной взглядом замолчала сама себя…
— Я никого отсюда не гоню,— произнесла я хрипловато,— просто больше нет сил жить среди чужих вещей в собственном доме… Я хочу домой…
— Домой? — Александр резко обернулся ко мне лицом пепельного цвета.— А это тогда что было? Мы тебе посторонние? Моя мать теперь никто? Родные стали обузой?
Он сделал шаг ближе ко мне; чемодан перекосился и глухо ударился о пол…
Пахнуло его одеколоном вперемешку с табачным запахом чужих курток… капустой из кухни… да ещё чем‑то трудноуловимым — усталостью старых обид…
Обидой давней давности… которой больше негде было прятаться среди этих стен…
