Нашлась работа, которую можно было выполнять не выходя из дома: небольшие задания через интернет, письма, тексты — на них уходили вечера. Мне хотелось меньше зависеть от чужих денег и чужого мнения. Я училась сама определять, что мне действительно нужно, а от чего стоит отказаться. Впервые купила себе платье без чьих-либо советов и повесила его в шкаф, где больше не висело ничего постороннего.
Неожиданно стали проявляться соседи. Тихая Марьяна с верхнего этажа как-то вечером задержалась на лестничной клетке и, понизив голос, сказала:
— Ты… молодец. Я бы так не смогла. У меня тоже всё время кто-то живёт — то «пока ремонт», то «пока устроятся». А я молчу. Боюсь.
Мы сидели с ней на моей обновлённой кухне за чаем, и вдруг она расплакалась: рассказывала о своей мечте — закрыть дверь и остаться вдвоём с мужем, но признаться в этом вслух страшно. Другие соседки тоже шептали: «Про тебя уже вся родня мужа судачит. Но… иногда нужно ударить кулаком по столу».
Слухи ходили, но постепенно теряли свою остроту. Люди жили дальше — у кого-то появились новые заботы, чужая история перестала их занимать. Я училась быть одна в квартире, где каждый щелчок выключателя или шум воды из крана означал одно: это делаю я сама. По собственной воле.
Прошло несколько месяцев. Я уже не вздрагивала при каждом звонке в дверь. В тот день я сидела на кухне и красила ногти; из окна тянуло запахом мокрого асфальта после дождя. Раздался одинокий и настойчивый звонок в дверь. Я машинально вытерла пальцы о салфетку и пошла в коридор.
На пороге стоял Александр.
Он заметно исхудал, выглядел старше; под глазами залегли синеватые круги. Взгляд был другим — потухшим, будто исчезла та уверенность человека, за которым всегда стояло мамино плечо. Чемодан стоял рядом у стены — он даже не держал его за ручку.
— Привет… Можно поговорить? — тихо произнёс он.
Я смотрела на него и ощущала внутри боль и обиду — память о том хлопке двери всё ещё жила во мне. Но поверх всего этого появилось новое чувство: ощущение своего дома за спиной. Я больше не была той женщиной, которая шёпотом просит прощения за своё существование.
— Заходи… Поговорим.
Мы сидели на кухне — теперь просторной: ни лишних стульев, ни чужих кружек на полках. Он крутил чашку в руках так неловко, словно не знал куда деть пальцы.
— У Натальи тесно… Все советуют мне что-то постоянно… решают за меня… Я устал от этого всего… Думал тогда: там будет легче… Что я прав… Что ты перегнула палку… А потом понял: живу чужой жизнью — там и здесь…
Он замолчал ненадолго и сглотнул.
— Я не прошу вернуться ко мне как раньше… Раньше было неправильно… Хочу вернуться иначе — не как сын Натальи с её установками про «семейные традиции», а как человек… готовый жить по правилам общего дома… И твоим тоже…
— А по своим? У тебя есть свои правила? — спросила я негромко.
Он перевёл взгляд к окну; капли дождя ещё блестели на стекле.
— Наверное… главное правило для меня теперь — не прятаться за маму… И больше никогда не превращать наш дом в проходной двор… Ни один родственник не должен оставаться здесь без чётких сроков проживания… Без нашего согласия обоих… Никаких «ещё пару ночей», которые потом длятся месяцами… Ключи только у нас двоих… Наталья пусть приезжает погостить – когда мы пригласим её сами… И только на заранее оговорённое время…
Я слушала его внимательно – внутри поднималось то ли осторожное ожидание перемен, то ли едва заметная надежда. Раньше он всегда говорил с оглядкой: «Мама считает», «маме так удобнее». Сейчас же речь шла о нас двоих.
— Я прямо сейчас обратно тебя принимать не буду,— честно призналась я.— Слишком хорошо помню ту боль после вашего ухода… Но попробовать начать заново готова – если наш дом станет именно нашим домом… Не временным приютом…
Он кивнул – но это был уже другой жест: согласие взрослого человека вместо привычного «ладно», которое раньше означало лишь отсрочку до маминых разъяснений.
Мы долго обсуждали детали – те самые мелочи быта, которые раньше казались само собой разумеющимися: кто может остаться ночевать у нас и насколько долго; что требуется для этого; какие договорённости обязательны заранее. Смеялись неловко над тем фактом, что даже Оксанка теперь должна будет спрашивать разрешение заранее – но этот смех был лёгким и освобождающим.
Со временем наша квартира снова наполнилась голосами гостей – но теперь это были люди по-настоящему нам близкие; те, кого мы сами хотели видеть рядом с собой. Иногда приезжала Наталья – ненадолго и по предварительной договорённости; чемодан уезжал вместе с ней обратно домой вовремя каждый раз без исключений. Она всё ещё порой вздыхала с обидой или удивлением оглядываясь вокруг – слишком многое изменилось для неё здесь… Но в её взгляде появилось новое выражение – осторожное признание того факта, что моё слово в этом доме звучит теперь весомо.
Я ловила себя на мысли: когда ставлю чашки на стол перед гостями – больше нет ощущения прислуги или хозяйки второго сорта… Теперь я чувствовала себя настоящей хозяйкой этого пространства рядом со своим мужчиной-хозяином дома рядом со мной…
И наш дом наконец перестал быть проходным местом для всей родни…
Он стал крепостью…
Где моё слово звучит ровно так же твёрдо,
как слово мужа рядом со мной.
И это было правильно.
Наконец‑то правильно.
По‑нашему.
По‑моему тоже.
