— Хватит, Лариса. Все это правда. Я слышала, как ты тогда разговаривала с ее начальницей по телефону. Уговорила не брать ее на работу. И мою пенсию ты присваиваешь, при этом всем рассказываешь, будто я сама тебя об этом прошу.
По залу прокатился глухой ропот, кто-то даже вслух произнес:
— Вот до чего дошло…
— Вы все знали, — я повернулась к родственникам. — Вы видели, как она меня унижает. Как он исчезает по ночам. Как я одна вожу ребенка по врачам и стою у плиты, пока он «решает дела» с Ларисой. Но вам было проще делать вид, что у нас идеальная семья.
Я подняла взгляд и посмотрела прямо на Ларису:
— Так вот. Ты не «опора семьи». Ты деспот, который годами держал всех в страхе и зависимости.
Затем я обратилась к Данилу:
— А ты вовсе не «усталый кормилец». Ты предал меня — и как муж, и как отец.
Внутри стало неожиданно спокойно — словно после сильной грозы. Каждое следующее слово было давно выучено наизусть: я проговаривала их про себя много месяцев.
— На этой неделе я подала заявление о разводе, — произнесла я четко и спокойно. — В жилищную службу уже переданы копии договоров с подписями: твоя стоит рядом с моей, но страницы разные. Завтра в налоговую и полицию уйдут записи этого разговора и других подобных случаев. Я ухожу вместе с нашим ребенком. Я больше не ваша удобная декорация.
Лариса открыла рот, но вместо слов вырвался хриплый стон.
Кто-то за столом поднялся первым, аккуратно положив салфетку рядом с тарелкой; за ним последовали второй и третий человек. Некоторые гости молча взяли свои сумки и направились к выходу, стараясь не смотреть на именинницу. Остальные подошли ко мне: кто-то коснулся плеча молча, кто-то тихо сказал:
— Ты права… Это давно нужно было сделать…
Владислав медленно обошел стол и встал между мной и Ларисой. За эти минуты он словно постарел на десяток лет: лицо осунулось.
— Я знал не всё… — сказал он глухо, глядя на жену. — Но достаточно для того, чтобы сейчас сказать тебе: больше ты не будешь прятаться за моей спиной. И за сыном тоже нет.
Данило попытался что-то сказать в ответ, но его собственные слова еще витали в воздухе — любое оправдание звучало бы жалко и нелепо рядом с этим фоном правды. Он остался сидеть один за длинным праздничным столом среди недоеденных закусок и увядшей зелени.
Я взяла сумку со стула — там весь вечер лежал мой аккуратно сложенный кардиган. Подошла к коляске в углу зала: моя дочь дремала там под мягким пледом; я поправила одеяло над ней. Она потянулась во сне и тихонько всхлипнула.
— Пойдем домой… — прошептала я ей почти неслышно для себя самой; хотя понимала: того дома уже нет.
Я не хлопнула дверью напоследок — просто открыла ее и вышла в прохладный коридор с запахом моющего средства и чужих курток на крючках вдоль стены. За спиной еще звучали голоса: крики вперемешку со всхлипами… Но чем дальше я шла вниз по лестнице, тем тише они становились.
С тех пор прошло немало времени. Сейчас мы живем вдвоем с дочерью в небольшой светлой квартире с окнами во двор: по утрам нас будят птичьи голоса вместо выкриков Ларисы. Я устроилась работать через весь город — туда никто не интересуется ни тем, кем мне приходится свекровь, ни где работает бывший муж Данило.
По вечерам мы лепим из пластилина фигурки или поливаем рассаду на подоконнике; смеемся над старыми фотографиями — там я еще улыбаюсь чужим людям из приличия.
Из всей той родни со мной остались лишь немногие близкие люди… Леся иногда заглядывает с пирожками да новостями: говорит, что Лариса сильно изменилась внешне – осунулась совсем – теперь ходит по врачам да жалуется всем подряд на неблагодарных детей… Данило бегает по инстанциям – разбирается с документами после того как суд утвердил мои исправления официально…
Он несколько раз пытался выйти на связь – звонил… Один раз даже стоял у подъезда с букетом цветов – мялся у двери:
— Я все понял… Давай попробуем начать сначала…
Но когда я смотрела ему в глаза – передо мной был уже не муж… а тот самый человек из записей… Тот самый голос… Который боялся потерять вовсе не меня – а удобную ширму для своей жизни…
Мы ничего начинать заново не стали.
И уже никогда не начнем.
Тот день рождения его матери стал семейной легендой.
Кто-то вспоминает его шепотом.
Кто-то пересказывает вполголоса со странной усмешкой:
«Помнишь? В один вечер вся их картинка благополучия рассыпалась…»
А я знаю только одно:
В тот день разрушилось вовсе не мое счастье.
Оно давно трещало по швам.
Разрушилась их ложь.
Недавно перебирая вещи в тумбочке,
я наткнулась на тот самый носитель.
Села вечером на кухне,
заварила себе горячий чай,
включила пару фрагментов…
Голоса больше ничего во мне не пробуждали —
ни боли,
ни страха,
ни злости…
Просто звуки чужого спектакля,
в котором когда-то мне отводилась роль мебели…
Я нажала «удалить».
Не потому что простила.
А потому что моя новая жизнь
не нуждается ни в доказательствах,
ни в компроматах.
Теперь никто больше
не будет решать за меня —
кем быть
и как жить дальше…
