— Это… Это клевета! — Людмила резко обернулась к Роману и Богдану. — Она все выдумала, не верьте ей! Эта женщина специально… нарочно! Она хочет разрушить нашу семью!
Роман поднял с пола один из листков, долго вглядывался в него, а затем произнёс:
— Мама… здесь… это же ты! Посмотри, это ведь твоё фото! — он протянул Людмиле снимок. — И подпись… Это твоя подпись, мама.
— А серьги? — вдруг поинтересовалась Марта. — Они тоже… ну… фальшивка?
Людмила молчала.
— Эти серьги кому принадлежат? — не отступала Марта. — От прабабушки-крестьянки? Из какого-нибудь украинского села? Или это просто новодел под старину, который за пару тысяч гривен делают мастера?
Свекровь продолжала хранить молчание. Она сидела на диване и теребила в руках носовой платочек. Я буквально ощущала, как в этот момент рушится вся та хрупкая конструкция из лжи и притворства, которую она возводила годами.
— Я купила их в семьдесят третьем году, — прошептала она наконец, — в комиссионном магазине. Тогда они стоили пятьдесят гривен.
Марта сжала губы. На мгновение мне показалось, что она вот-вот снимет серьги и протянет их свекрови обратно, но воспитание не позволило ей на такое решиться.
Богдан подошёл ко мне и впервые за весь вечер встретился со мной взглядом.
— Оксана. Я… — он запнулся. — Я правда не знал…
— Знал, — возразила я спокойно. — Все всё знают. Просто иногда проще делать вид, что не знаешь.
Я вышла в прихожую, натянула пальто, обмоталась шарфом и надела шапку с помпоном – ту самую «клоунскую», как её называла Людмила.
— С наступающим праздником, — сказала я напоследок. — Кстати, Людмила, вы ведь не против, если я оставлю вам этот ёршик? Думаю, он вам пригодится.
Она промолчала.
Я уехала домой и встретила Новый год одна. И ничуть об этом не пожалела.
