Вероника глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в пальцах. Подойдя к девочке, она натянуто улыбнулась:
— Юлия, правда, прости. Пойдем… поможешь мне разложить салфетки? Максим как раз новую игру принес — вместе поиграете.
Ребёнок вопросительно взглянул на отца. Тарас едва заметно кивнул. Юлия молча направилась на кухню, стараясь не задеть мачеху плечом.
Вечер прошёл в странной и напряжённой тишине, которую изредка нарушали звяканье посуды и радостные выкрики маленького Максима. Вероника суетилась: подкладывала Юлии самые аппетитные кусочки, пыталась завести разговор о школьных делах. Она выглядела предельно приветливой, но её взгляд оставался настороженным и холодным.
Когда дети ушли играть в детскую, Тарас подошёл к жене, которая стояла у раковины и мыла тарелки, уставившись в одну точку.
— Думаешь, я всё забыл? — негромко произнёс он ей за спиной.
Вероника вздрогнула.
— Тарас… я же извинилась…
— Извинения ничего не стоят. Сегодня ты увидела мою черту. Больше я предупреждать не стану. Если ещё хоть раз замечу попытку обидеть Юлию или дать ей почувствовать себя чужой — мы расстанемся сразу же. Имей это в виду.
Он вышел из кухни, оставив её одну среди безупречной чистоты и блеска. Вероника смотрела в тёмное окно — за стеклом метель продолжала укутывать город снегом. В этот момент она осознала: эта квартира и вся её внешняя роскошь больше не принадлежат ей безоговорочно. Теперь она здесь словно на испытательном сроке — сроке с неизвестным финалом.
Рождество пришло без радости — оно принесло тяжёлое понимание: маски сброшены, а за фасадом «идеальной семьи» зияет глубокая трещина. Вероника прикоснулась пальцами к холодному стеклу окна. Она поняла: роль доброй мачехи теперь придётся исполнять долго — возможно, до конца жизни. Потому что сегодня стало ясно: мужчину можно увлечь чувствами, но невозможно заставить его отвернуться от истины.
