— Лариса, где мой кошелёк?
Голос Марты прозвучал в тишине кухни слишком ровно, как будто она интересовалась временем. Свекровь, стоявшая у плиты, даже не обернулась. Она медленно и сосредоточенно мешала в кастрюле густую бордовую массу, наполнявшую квартиру насыщенным ароматом борща. Её движения были неспешными и уверенными, словно она не просто варила суп, а совершала важный обряд, который нельзя прерывать по пустякам.
— Какой кошелёк, милая? — наконец произнесла она с тем же спокойствием, не отвлекаясь от готовки. Голос её был мягким и доброжелательным — как у сказочной бабушки. — Может, ты его где-то оставила? Ты ведь часто разбрасываешь свои вещи.
Марта осталась стоять на пороге кухни с руками, скрещёнными на груди. Она только что вернулась после тренировки в спортзале; под лёгкой спортивной кофтой ещё ощущалось тепло от физических нагрузок. Это внутреннее пламя резко контрастировало с внешним спокойствием, которое она заставляла себя сохранять.
— Я ничего не теряла. Кошелёк лежал во внутреннем кармане моего рабочего пиджака в шкафу. Я ушла полтора часа назад — вы были дома. Дверь я закрыла на ключ. Больше никого здесь не было. Поэтому спрашиваю снова: где мой кошелёк?
Лариса наконец перестала мешать суп. Она убавила огонь под кастрюлей, аккуратно положила половник на блюдце и только тогда медленно повернулась к собеседнице. На её лице застыло мягкое изумление. Она вытерла безупречно чистые руки о передник и посмотрела на Марту так, будто перед ней стоял не взрослый человек, а капризный ребёнок с надуманными претензиями.
— Марта, что ты такое говоришь? Ты меня обвиняешь? Я приехала помочь вам пока Олег в командировке: порядок навожу, еду готовлю… А ты теперь вот так со мной разговариваешь? Может быть, ты оставила его в спортзале или забыла в машине? В последнее время ты такая рассеянная стала — всё куда-то спешишь.
Каждое слово звучало как заботливая упрёк: внешне ласковое — но по сути обвинительное. Она вовсе не оправдывалась — наоборот: нападала первой и пыталась выставить Марту неблагодарной истеричкой без головы на плечах. Но Марта была готова к этому разговору заранее: все приёмы свекрови были ей давно известны.
— В спортзале я оплачивала телефоном. Машину проверила сразу — там пусто. И нет — я вовсе не рассеянная женщина, Лариса. Я прекрасно помню: бордовый кожаный кошелёк лежал именно там — во внутреннем кармане пиджака в шкафу спальни. В нём было около пятнадцати тысяч гривен наличными и все мои банковские карты… Вы его взяли.
Обвинение прозвучало прямо и недвусмысленно; оно повисло между ними тяжёлым комом напряжения — таким же плотным и ощутимым, как запах варящегося борща вокруг них. Лицо Ларисы утратило прежнюю мягкость: черты заострились; взгляд стал холодным и проницательным. Она сделала шаг вперёд из-под кухонных шкафчиков ближе к свету.
— Тебе плохо? Олег мне деньги оставил сам перед отъездом! Он всегда заботится обо мне! Мне хватает своих средств вести хозяйство! Зачем мне твои гроши? Лучше подумай хорошенько… может быть у тебя с головой что-то неладное стало без мужского взгляда рядом? Некоторые женщины совсем теряются без него…
Последняя фраза прозвучала как удар ниже пояса: дерзкий выпад без прикрас или намёков; откровенное унижение под видом беспокойства за её состояние разума. Лариса вновь отвернулась к плите демонстративно спокойно — показывая тем самым своё превосходство и завершённость разговора для себя лично: молча поставив Марту «на место». Но просчиталась.
Вместо того чтобы растеряться или оправдываться — внутри Марты вспыхнула холодная ярость; белая злость без эмоций или паники… просто решимость действовать иначе: логика здесь больше не работала.
Она осталась стоять неподвижно ещё мгновение… а затем коротко усмехнулась вслух — сухо и резко; звук этот прозвучал чуждо среди уютных запахов кухни… настолько неожиданно он был лишён всякого веселья или облегчения.
Лариса напряглась вновь инстинктивно… а Марта уже сделала несколько шагов вперёд внутрь кухни и остановилась у столешницы напротив свекрови…
