— Вот она, молодёжь пошла. Ни уважения, ни совести. Только и знают, что деньги тратить да в телефоны уткнуться!
Оксана, в отличие от свекрови, предпочитала действовать молча — но метко. Она поднялась со стула, подошла к мойке и с нарочитой неторопливостью начала мыть чашку. Шум воды и звон фарфора стали для неё щитом от раздражающей болтовни.
Галина не собиралась останавливаться:
— Богданчик, милый мой, подумай хорошенько! Может, тебе стоит снова ко мне перебраться? У меня и еда всегда готова, и порядок… без этого балагана.
Оксана резко обернулась.
— Прекрасная мысль! Беги скорее, пока борщ у мамы на плите не остыл.
Богдан застыл между двумя женщинами — словно загнанный зверёк между двумя охотниками. В его взгляде отражалась полная растерянность.
И тут Оксана осознала: в этой квартире она одна. Всегда была одна. Просто раньше пыталась убедить себя в обратном.
Хватит. Пора заканчивать этот фарс.
Она сняла кольцо с безымянного пальца и положила его на стол рядом с коробкой от телефона. Взгляд её был твёрдым — прямо в глаза свекрови:
— Забирайте всё себе. Мне от вас ничего не нужно.
Она стояла у кухонной двери, чувствуя внутри себя бурлящую ярость — как чайник на плите, который уже закипел слишком сильно, чтобы его можно было просто выключить.
Богдан всё ещё стоял посреди кухни — потерянный и жалкий. В руках он зачем-то держал батон хлеба — будто тот мог стать спасательным кругом для рушащейся семьи.
Галина медленно поднялась со стула — словно актриса перед выходом на сцену:
— Ну вот и славно, Оксаночка. Наконец-то всё стало ясно. Нам твои подачки ни к чему. Богдан без тебя обойдётся — ещё лучше жить станет, поверь мне.
Оксана чуть кивнула:
— Верю вам, Галина. Ведь если верить вам — я вообще зря на свет появилась.
Богдан сделал шаг вперёд и приподнял руку — будто собирался что-то сказать… но тут же передумал.
— Может… ну его?.. Не будем разжигать? — пробормотал он куда-то в сторону.
Оксана вздрогнула от этой жалкой попытки сгладить углы:
— Не разжигать? — голос её дрогнул лишь на миг; она быстро собралась с силами. — А когда твоя мама каждый месяц приходила сюда устраивать мне допросы с пристрастием — ты тоже боялся “разжечь”? Или когда она рылась в моих банковских выписках — ты думал: “Ну ладно уж”?
Богдан виновато уставился на батон в своих руках.
Галина вскинула подбородок:
— Я просто хотела знать правду! Я мать! Мне не всё равно!
Оксана усмехнулась холодно:
— Мать? Для кого? Для взрослого мужика тридцати пяти лет, который до сих пор боится вам слово поперёк сказать?
Она подошла ближе к Богдану; теперь между ними оставался всего метр пространства:
— Ты даже представить себе не можешь, насколько отвратительно жить рядом с мужчиной, который кивает маме при всех… а потом шепчет жене: “Ты потерпи немного… она скоро уйдёт”.
Богдан шумно вдохнул воздух грудью:
— Оксана… ну хватит уже… Всё ведь можно обсудить…
Но Оксана перебила его без колебаний:
— Да? А когда я предлагала снять жильё подальше отсюда — ты тоже говорил “обсудим”. Только вот решил остаться здесь. Чтобы мамочка могла каждый вечер проверять: какую простынь мы постелили!
Галина вскрикнула возмущённо:
— Бессовестная! Ты должна быть благодарна хотя бы за то, что тебя сюда пустили!
Оксана рассмеялась зло:
— Сюда? В чью собственность вы меня пустили? Квартиру купила я сама! За свои деньги! За свои нервы! За бессонные ночи!
Она посмотрела на Богдана так же холодно и отчуждённо, как смотрят на незнакомца после предательства.
