Ту самую дачу, о которой мы с ним мечтали — с яблоневым садом и внуками на крыльце. Она так и осталась несбыточной мечтой. А я оказалась в их «эргономичном» доме, где всё казалось стерильным и чужим — как будто жила внутри красивой упаковки, боясь прикоснуться к безупречно белым поверхностям.
— И Леся была для него всем, — продолжала Екатерина, голос её стал чуть мягче. — Он стремился дать ей лучшее образование, лучшие шансы в жизни. Понимал, что сейчас жестокий мир, и нужно быть первыми.
Она оглядела стол и на мгновение задержала взгляд на мне. В её глазах промелькнуло нечто вроде презрительного вызова.
— Он был человеком завтрашнего дня. И оставил всё тем, кто будет продолжать его путь. Тем, кто уже живёт в этом будущем.
В комнате повисла тишина. Слова прозвучали тяжело и многозначительно: «всё, что имеет», «тем, кто продолжит». Я ощутила холодок вдоль позвоночника. Александр бросил испуганный взгляд на жену, но предпочёл промолчать.
Мой сосед и старый друг Богдан — человек прямоты и принципов — нахмурился.
— Что ж… Михайло был замечательным человеком. И для семьи, и для друзей. Для всех без исключения, — произнёс он твёрдо, особенно выделив последнее слово.
Но Екатерину было уже не остановить. Вино, прилив власти в доме без свёкра с его молчаливым влиянием — всё это развязало ей язык.
— Конечно! Для всех! — отозвалась она с приторной улыбкой. — Но семья важнее всего. А в семье должны быть чёткие приоритеты. И ценится тот, кто действительно вкладывался… а не просто числился рядом.
Последнюю фразу она произнесла прямо мне в лицо. В комнате раздался приглушённый вздох. Я почувствовала прилив холода к щекам; руки под столом затряслись от напряжения.
— Катя… ты что… — начал Александр тихо, но она его даже не услышала.
Во мне что-то оборвалось окончательно. Тот еле тлеющий уголок обиды и боли за годы молчания вдруг вспыхнул ярким пламенем. Я даже не помню точных слов… Что-то про то, что тридцать пять лет жизни рядом с Михайлом были вовсе не «просто присутствием». Что мы вместе строили дом с нуля; растили сына; провожали родителей; делили болезни и радости… Что любовь нельзя измерить вкладом или дизайном интерьера…
Екатерина выслушала мою речь с насмешливым выражением лица. Затем резко поднялась со стула; тот скрипнул по полу так громко, что все замерли.
— Ты вообще о чём? — её голос звенел холодом льда. — О какой любви ты говоришь? Ты всю жизнь сидела у него на шее! Даже нормальной работы у тебя не было! Он один всё тащил! А ты? Варила ему борщи да носки штопала! Воображала себя хозяйкой! А теперь ещё думаешь решать тут что-то?
Она шагнула вперёд; палец вытянулся ко мне как обвинение:
— Михайло всё предусмотрел заранее! Всё до мелочей! Этот дом… его вещи… деньги… теперь это принадлежит семье! Его настоящей семье! А ты здесь… — она захлебнулась от ярости прежде чем выкрикнуть то самое слово: — ТЫ ЗДЕСЬ НИКТО!
Тишина стала почти осязаемой; даже дождь за окном будто затаился на миг. Я видела изумлённые лица гостей; пылающее от стыда лицо сына; ледяное торжество во взгляде Екатерины… Но больше всего я ощущала пустоту внутри себя: ту самую пустоту после ухода Михайла… И её слова падали туда камнями: глухо и болезненно отдаваясь эхом внутри меня…
«Никто».
Жена… Мать… Хозяйка этого дома двадцать лет… Хранительница воспоминаний о нём… О нас обоих… Всё это исчезло под тяжестью одного слова…
Я не закричала.
Не заплакала.
Я просто медленно поднялась со своего места.
Наверное, мой взгляд был пустым: Екатерина даже отступила на шаг; в её глазах мелькнула тень сомнения…
— Мама… — голос Александра дрожал от отчаяния…
Я посмотрела на него.
На своего мальчика.
На того самого сына…
Который позволил всему этому случиться.
Который выбрал сторону…
И тогда я поняла: потеряла я не только мужа…
Я вышла из-за стола.
Не глядя ни на кого,
прошла в нашу спальню…
Мою спальню…
Закрыла дверь за собой
и прижалась лбом к ней…
