Тело словно перестало подчиняться — по нему пробегала мелкая дрожь. Из гостиной доносились приглушённые, тревожные голоса, сердитый мужской бас — скорее всего, Богдан — и всхлипы. Затем хлопнула входная дверь: гости, смущённые и подавленные произошедшим, начали расходиться.
Спустя какое-то время в дверь постучали.
— Мама, открой… Пожалуйста.
Это был голос Александра. Я повернула ключ. Он стоял на пороге — будто постарел лет на десять.
— Мама… я не понимаю, что с ней случилось. Прости меня. Ради всего святого, прости. Она не со зла… нервы…
— Она всё прекрасно понимает, — произнесла я тихо. — Она всегда так думала. А ты… ты никогда не встал на мою сторону. И он… — голос предательски дрогнул, — он тоже молчал. Ради спокойствия. Ради тебя. А теперь его нет… и мира тоже больше нет.
— Мама, это неправда! Папа…
— Где завещание, Александр?
Вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом. Он отвёл взгляд.
— У юриста… Но мама… давай не сейчас…
— Я хочу знать сейчас.
Он начал что-то бормотать про звонки, про то, что всё оформлено и что папа хотел позаботиться о будущем Леси. Его речь была сбивчивой и полна оправданий. Но суть я уловила сразу: Михайло, мой Михайло… под влиянием сына и особенно Екатерины изменил завещание. Квартира оставалась за мной лишь на период моей жизни — после она переходила к Александру. Всё остальное: счета в банке, машина, гараж и ценные бумаги делились между сыном и внучкой. Мне оставили крышу над головой и минимум прав распоряжения имуществом — как престарелой родственнице из уважения к возрасту.
«Ты здесь никто».
Так оно и было: по закону, по факту… по чувствам.
В ту ночь сна не было вовсе. Я просидела у окна в гостиной всю темноту до рассвета, наблюдая за тем как дождь рисует тонкие дорожки на стекле — словно чьи-то слёзы стекают вниз беззвучно и безысходно. Внутри не осталось ни гнева, ни боли — только ледяная ясность мёртвого покоя. Я перебирала воспоминания о нашей жизни с Михайлом: не те красивые истории для поминального стола, а настоящие моменты — ссоры и примирения; бессонные ночи у кроватки больного Александра; наши бедные поездки автостопом в молодости; его руки с запахом машинного масла после смены; мои пироги… те самые пироги, которые он так любил… Мы были единым целым: плоть от плоти друг друга.
Но со временем он стал отдаляться… всё чаще прислушивался к «прогрессивному» сыну и его напористой жене; видел во мне устаревшую женщину из прошлого: слишком мягкую для нового времени… слишком привязанную к тому миру, который уходил вместе с ним же…
Он хотел быть «современным отцом и дедом». И в этом будущем для меня места уже не нашлось.
Он предал меня самым страшным способом — своим молчанием перед теми словами: «Ты здесь никто».
К утру решение пришло само собой: чёткое как лёд под ногами весной.
Я выждала неделю: пусть эмоции улягутся; пусть Александр немного успокоится после своих виноватых сообщений и букетов цветов; пусть решит себе тихо в душе: буря прошла…
Екатерина молчала всё это время — она сделала своё дело и теперь ждала моего смирения.
В понедельник я отправилась к юристу. Не к ихнему самодовольному адвокату с холодными глазами презрения – а к той женщине лет пятидесяти с умными глазами внимательного человека – её когда-то посоветовала мне подруга из борьбы с ЖКХ.
Я принесла все документы – аккуратно собранные папки – рассказала всё спокойно: без истерик или жалоб – только факты – тридцать пять лет брака; общее имущество; «пожизненное пользование» квартирой; скандал на поминках…
Юристка Елена слушала внимательно – иногда кивая:
— Людмила… вы вовсе не «никто». Вы законная жена покойного мужа – а значит имеете право на половину всего нажитого за годы совместной жизни независимо от содержания завещания. Завещание касается лишь его личной доли имущества – но даже там предусмотрена обязательная часть для нетрудоспособного супруга… Вас попросту ввели в заблуждение или сами ничего толком не понимают…
Она подробно разъяснила мне мои права – спокойно и ясно изложила порядок действий.
Я вышла от неё с папкой документов под мышкой и списком необходимых справок в руках… Внутри впервые за долгое время шевельнулось что-то похожее на уверенность… Не надежда – её похоронили вместе с Михайлом…
Но родилась решимость жить дальше по своим правилам…
