На следующий день я набрала Александра. Попросила его зайти, поговорить. Он приехал уже через час — казалось, ожидал слёз и попытки примирения.
— Сынок, — начала я, когда мы устроились на кухне за тем самым столом, за которым он когда-то корпел над школьными заданиями. — Ты и Екатерина считаете меня пустым местом. Видимо, и твой отец думал так же. Что ж, я приняла эти правила игры.
Он хотел что-то возразить, но я остановила его жестом.
— Я не собираюсь жить в квартире, которая после моей смерти достанется вам. Не хочу пользоваться тем, что мне не принадлежит по-настоящему. Я намерена продать свою часть — как в этой квартире, так и во всем остальном. Мне положена половина — её я и заберу. В денежном эквиваленте. И уеду.
Его лицо застыло в каменной маске.
— Мама! Что ты говоришь? Куда ты поедешь? Зачем? Это же наш дом!
— Это БЫЛ наш дом, — поправила я его спокойно. — Теперь это просто имущество: либо полностью ваше, либо частично моё. Я выбираю свою долю. Вы с Екатериной можете выкупить её по рыночной цене или мы выставим всё на продажу. Как вам будет удобнее. Вот контакты моей адвокатки — все вопросы к ней.
— Но мама… папа…
— Папы больше нет, — сказала я твердо. — А вы на его поминках дали мне понять: здесь мне больше не место. Я просто согласилась с этим.
Он расплакался. Умолял меня передумать, уверял, что Екатерина была не в себе и уже раскаивается в сказанном. Говорил о Лесе — мол, она будет спрашивать о бабушке… Сердце мое сжималось от боли, но ледяная оболочка вокруг него оставалась непроницаемой. В его глазах читались не только сожаление и вина — там была паника человека, осознавшего: привычный мир рушится; придётся платить… много платить; налаженная жизнь выходит из строя.
Я осталась непреклонной.
Началась долгая и утомительная процедура оформления всего необходимого. Когда Екатерина узнала об этом решении — пришла в ярость: звонила мне с упрёками и обвинениями в предательстве семьи; кричала о том, что я обираю собственного сына и внучку до нитки… Я просто клала трубку: все переговоры шли через юристку. В конце концов они решили не доводить дело до публичной продажи квартиры: нашли деньги сами — взяли кредит или продали часть имущества… Я не интересовалась подробностями. На мой счёт поступила крупная сумма: ровно половина от всего того имущества, которое мы с Михайлом нажили за годы совместной жизни.
В день поступления денег я пошла на кладбище к нему… Стояла у свежего холма земли без венков…
— Вот и всё, Михайло… — произнесла вслух тихо.— Ты мечтал о будущем для них… Они это будущее получили… А для меня места там не оказалось… Прости… Прощай…
Я приобрела небольшую квартиру со светлыми окнами в старом районе города — там мы когда-то гуляли вдвоём молодыми по берегу реки… Перевезла лишь самое личное: несколько фотографий нашей юности вместе; книги; бабушкин сервиз… Всё остальное осталось там… вместе с прошлым… вместе с разрушенным браком…
Иногда звонит Александр… Его голос звучит потерянно… Говорит о трудностях: кредиты душат; Екатерина винит его за «слабость»… Просит разрешения приехать с Лесей… Я отвечаю: «Пока рано». Может быть позже… Когда боль немного утихнет… Когда перестану слышать её слова сквозь его голос… А может быть – никогда…
Я записалась на курсы гончарного дела – давно хотела попробовать себя в этом ремесле… В соседнем подъезде живёт добрая женщина с кошкой – иногда пьём чай вместе по вечерам… Гуляю много – учусь жить заново среди тишины без осуждающих взглядов невестки или усталого вздоха мужа ради мнимого мира…
Теперь я – «никто». Ни чья жена; почти ни чья мать; ни чья свекровь… Просто Людмила – человек с солидным счётом в банке и огромной пустотой внутри себя… Но эта пустота теперь принадлежит только мне одной… И заполняю её понемногу сама: глиной под пальцами; ароматом свежего хлеба из пекарни за углом; утренней тишиной своей собственной квартиры…
Это ещё не счастье… Но уже перемирие – с окружающим миром и самой собой…
А та история – начавшаяся со скандала на поминках и завершившаяся тихим чаепитием в новой квартире – стала для меня горьким уроком жизни: даже любовь длиною во всю судьбу может быть перечёркнута одним равнодушным словом… И даже будучи признанной «никем», можно отстоять своё право на одиночество – честное, достойное одиночество ценой всей прожитой жизни оплачено сполна…
