За окном метель яростно заметала остатки недавнего веселья, будто стараясь стереть следы праздников. В гостиной у Любови царила атмосфера тяжёлого послепраздничного оцепенения: воздух был насыщен запахами салатов и холодца, а хрусталь в шкафу поблёскивал тускло, словно предчувствуя надвигающуюся бурю.
— Юрий, передай салфетку, пожалуйста, — ласково произнесла Любовь, промокая уголки губ. — И вот что я хочу обсудить с вами, мои дорогие. Праздники закончились.
Она выдержала выразительную паузу. За столом находились Юрий с супругой Дариной, золовка Роксолана — незамужняя женщина около тридцати лет, и Татьяна — дородная родственница с цепким взглядом, выискивающим на столе что-нибудь съестное.
— Сейчас времена непростые, — продолжила свекровь с укором глядя на Дарину. — Пенсия не резиновая, цены только растут. Я прикинула… Мы слишком много расходуем на общее хозяйство. Семья — это хорошо, но порядок должен быть.
Дарина напряглась: этот тон она знала слишком хорошо. Он всегда означал очередную «инициативу», за которую придётся платить.
— Я решила так: после Рождества каждый сам за себя. Коммунальные расходы делим строго по числу прописанных человек. Продукты? У каждого своя полка в холодильнике. Кто хочет пользоваться моей дачей летом — платит арендную плату в специальный фонд амортизации имущества. И больше никаких «мама посиди с внуком» бесплатно. Моё время тоже чего-то стоит.
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Дарина перевела взгляд на мужа. Юрий жевал пирожок и рассеянно кивнул.
— Ну… почему бы и нет? — пробормотал он без особого энтузиазма и даже не взглянув на жену добавил: — Звучит разумно… рыночные отношения… справедливо.
Дарину охватил ледяной холод изнутри. «Справедливо»? Это говорила женщина, которой она два года подряд оплачивала стоматологию? Которой носила сумки с продуктами без просьб о компенсации? А Юрий? Он просто кивнул ради спокойствия матери?
— Вот и отлично! — просияла Любовь довольной улыбкой. — Я знала, что вы меня поймёте! Начнём уже завтра.
Жизнь превратилась в абсурдный квест: кухня покрылась бумажками со всеми именами жильцов; Любовь с почти научной точностью подсчитывала объём воды, потраченной Дариной на мытьё полов.
— Дариночка! — останавливала она невестку в коридоре с видом строгого бухгалтера. — Ты вчера стирала шторы? Порошок был мой! С тебя сорок гривен… И за электричество добавь: машинка крутилась два часа!
Дарина молча доставала кошелёк и расплачивалась без возражений. Она выбрала стратегию ледяного спокойствия вместо споров или слёз – маску равнодушия, которая раздражала родню сильнее любого скандала.
А вот Роксолана восприняла новые правила весьма своеобразно:
— Ой, Дариночка! У тебя такой вкусный сыр лежит… я кусочек взяла себе! Потом верну! — щебетала она весело заглядывая в отведённую для Дарины секцию холодильника.
Но это «потом» так никогда и не наступало: Роксолана была настоящей энергетической пиявкой – жаловалась на свою несчастную судьбу и одновременно умудрялась опустошать половину запасов Дарины во время её отсутствия дома…
