За столом витал запах валерьянки, дешёвой мясной нарезки и густого, приторного притворства. Поминки по Полине едва успели начаться, а разговор уже плавно скатился к дележу её имущества — хотя до девяти дней ещё оставалось. Оксана сидела на самом краешке стула, сжимая в ладони влажный носовой платок. Внутри неё дрожала та самая девочка, которую когда-то ставили в угол просто за то, что она есть.
— Ты ведь старшая, уступи квартиру, — проговорила Валентина, дородная женщина с тяжёлой золотой цепью на шее, теряющейся в складках кожи. Её влажная ладонь легла на плечо Оксаны — та вздрогнула и невольно съёжилась. — У тебя всё устроено: муж хорошо зарабатывает, жильё хоть и в ипотеке, но своё. А Кристине негде жить.
Кристина — тридцатилетняя «девочка» с искусственными ресницами и неизменно недовольным выражением лица — шумно всхлипнула и потянулась за самым большим куском буженины. Работы у неё не было уже пять лет: она «искала себя». Пока что эти поиски сводились к лежанию на диване, ведению блога о женских страданиях и постоянным просьбам о деньгах «на поддержание образа».
— Верно говорит Валентина, Оксаночка, — подхватила троюродная сестра Вероника. Её взгляд метался по комнате с жадным интересом: она явно приценивалась к чешскому хрусталю в серванте. — Это не по-божески так поступать. Кристина одна совсем, ей трудно приходится. А ты сильная женщина, ты привыкла всё тянуть на себе.
Оксана молчала. Но внутри гудели воспоминания — как звон в ушах после удара.
«Ты же старшая!» — кричала Валентина тогда ещё десятилетней Оксане, которая рыдала над разбитой куклой Кристины. «Кристина маленькая! Ей можно! А ты должна была следить! Отдай ей свою вторую! Не будь жадной!»
Она вспомнила зиму своих двенадцати лет: новых сапог ей не купили — деньги ушли на праздничное платье для Кристины. Тогда она ходила в бурках Полины; родственники посмеивались: «Ну что вы хотите от нашей Оксанки? Простая девка! Ей мода ни к чему». Только бабушка Полина ночью пришла к ней тихонько в комнату, обняла крепко и прошептала: «Потерпи немного… Ты у меня золото чистое. А они пустые люди… Бог всё видит… Я тебя никому не дам в обиду». Тогда же бабушка незаметно вложила ей в ладонь шоколадку — ту самую сладость любви и тайного участия.
— Я не собираюсь отказываться, — голос Оксаны дрожал от напряжения, но она подняла глаза прямо на Валентину. — Бабушка сама сказала мне перед смертью: квартира должна остаться мне. Это её воля… И я это заслужила.
