— Довольно! — Оленька с шумом опустила чайник на подставку. — Перестаньте унижать маму.
— А ты не смей на меня голос повышать! — резко отрезала Злата, хлопнув ладонью по столу так, что столовые приборы подпрыгнули. — Ты живёшь в квартире моего сына, которую мы ему, можно сказать, обеспечили! Если бы не наша помощь с первым взносом, до сих пор бы по съёмным углам мотались! Так что сиди и слушай старших!
Это было неправдой. Деньги на первоначальный взнос дала Ирина, продав дачу своего отца. А родители Александра тогда приобрели себе новую иномарку. Но спорить со Златой было бессмысленно — она легко перекраивала прошлое под себя.
Обстановка в комнате стала невыносимо напряжённой. Оленька ощущала, как к горлу подступает комок отчаяния. Она перевела взгляд на мать. Ирина стояла у серванта бледная как полотно, прижав ладонь к груди. В её глазах блестели слёзы обиды, которые она из последних сил старалась скрыть. Боль была не за себя — за дочь, которую унижают в её же доме.
И тут произошло то, что стало последней каплей.
Иван потянулся за конфетой и неловко задел локтем высокую хрустальную вазу на краю комода — ту самую вазу, которую отец Оленьки подарил Ирине на их серебряную свадьбу. Отца не стало три года назад, и эта вещь была для Ирины почти святыней.
Раздался звон стекла. Осколки разлетелись по полу.
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Оленька застыла, глядя на разбитое стекло и одинокий цветок среди осколков. Ирина ахнула и прикрыла рот рукой; медленно опустилась на стул словно обессилевшая. По её щеке скатилась слеза.
— Ну вот ещё… — недовольно пробормотала Кристина. — Понаставят барахла где попало… Иванчик, ты хоть не порезался?
— Всё нормально… — буркнул подросток, даже не отрывая взгляда от телефона.
Злата фыркнула:
— Посуда бьётся к счастью! Чего тут драму устраивать? Хлам советский… давно пора было выбросить! Купите уже нормальную посуду — Александр денег даст.
Никто даже не подумал извиниться или помочь собрать осколки. Кристина спокойно потянулась за тортом как ни в чём не бывало.
Оленька посмотрела на согбенную фигуру матери: та беззвучно плакала, глядя на разбитую память о любимом муже. В этот миг внутри Оленьки что-то оборвалось: исчез страх, испарилось желание быть «удобной», рассыпалась привычка терпеть ради мира в семье… Осталась лишь ледяная ясность и твёрдая решимость.
В этот момент хлопнула входная дверь: вернулись Александр с Тарасом.
— Ну что там у вас? Перекур объявляем! — весело начал Тарас, но осёкся при виде лица Оленьки.
Она стояла посреди комнаты прямая как струна; глаза были сухими и холодными как сталь — даже София перестала жевать кусок торта.
— Уходите отсюда… — тихо произнесла Оленька.
— Что? — переспросила Злата с чашкой у губ.
— Все вон из дома… Сейчас же! — голос Оленьки прозвучал звонко и твердо, будто тот самый хрусталь снова ожил в воздухе перед тем как рассыпаться вдребезги.
