Ганна с благодарностью кивнула соседке и, наконец, решилась. То самое решение, которое зрело в ней годами.
— Поднимайтесь, — произнесла она тихо.
— Что? — не поняла Александра.
— Вставайте и уходите. Всё. Салаты доели? Контейнеры набили? До свидания.
— Ты… ты нас выгоняешь? Из квартиры твоего мужа?! — Валентина прижала руку к сердцу с наигранной драматичностью, будто в плохом спектакле.
— Эта квартира куплена в кредит, который выплачиваем я и Богдан. Здесь нет вашей доли, — спокойно ответила Ганна. — Я устала от постоянного унижения. Устала слышать, что моя дочь хуже других. Устала видеть, как моего мужа используют как банкомат. Уходите.
Богдан сидел с опущенной головой. Мать дёрнула его за рукав:
— Богдан! Скажи ей хоть слово!
Он поднял взгляд. Перевёл глаза с матери на сестру с контейнером курицы, затем на отца, неспешно жующего холодец. И наконец посмотрел на закрытую дверь детской комнаты, откуда доносился плач дочери.
— Мам… — голос дрогнул у него в горле, но он собрался. — Уходите. Ганна права. Вы обидели Лесю. Зачем?
В прихожей царил хаос: Александра швыряла обувь и ругалась сквозь зубы; Валентина проклинала день свадьбы сына; Роман молча стоял у лифта и ждал.
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире воцарилась звенящая тишина. Светлана всё ещё стояла на кухне с пустой солонкой в руках.
— Ну ты даёшь… кремень ты настоящий, — выдохнула она наконец. — Я уж думала, они тебя разорвут.
Ганна опустилась на стул: ноги подкосились от напряжения.
— Спасибо тебе, Света… Без тебя я бы не справилась…
— Да брось ты это… Соль дашь? — усмехнулась та в ответ.
На кухню вошёл Богдан. Он выглядел так, будто постарел лет на пять за один вечер — но при этом словно сбросил груз с плечей. Он подошёл к Ганне и молча положил руку ей на плечо.
— Прости меня… Я был слепым… Просто привык думать: «так должно быть».
Ганна накрыла его ладонь своей рукой:
— Больше так не будет, Богдан… Никогда больше…
Скрипнула дверь детской комнаты: из-за неё выглянула Леся с коробкой в руках и тревогой в глазах.
— Мам? Они ушли?
— Да, солнышко… Навсегда ушли… — Ганна распахнула объятия, и девочка бросилась к ней навстречу.
Она гладила дочь по голове и впитывала запах её волос сквозь слёзы облегчения — не боли или обиды: впервые за десять лет она ощущала себя не тенью или удобной функцией для других людей… а женщиной со своим голосом и правом защищать близких.
На столе сиротливо стояла миска недоеденного Оливье – теперь он казался особенно вкусным: никто больше не забирал его по пакетам «для себя». И впервые за долгое время Ганна ела не ради родни – а ради своей семьи.
