Маричка поставила кружку в раковину. Звук прозвучал резко, почти с упрёком.
Затем она направилась в комнату, словно нарочно не замечая, как мелко подрагивают пальцы. На диване лежал платок в белый горошек — тот самый, которым она когда-то повязывала голову, когда вместе с покойной сестрой бродили по базару.
Сестры не стало уже два десятка лет, а вот Юлия — будто её отражение. Та же походка, тот же снисходительный выдох, если что-то шло не по её воле.
Маричка опустилась на край дивана и уставилась в окно. «Серое небо», мелькнуло в голове — как будто оно могло что-то объяснить или оправдать.
Из кухни снова донеслись звуки — звон вилок, хлопки дверец, что-то грохнулось на пол.
— Маричка? — позвала Юлия без особого выражения. — А сахар у тебя где?
— На верхней полке.
— Нашла.
Потом — стук кружки о стол и телевизор стал громче.
Внутри у Марички что-то надломилось — тихо и без вспышки.
* * *
К вечеру Юлия осталась на ужин. Сидела на стуле с поджатыми ногами и делилась рассказами о новом ухажёре — программисте: «с деньгами, не то что прежние». Маричка слушала рассеянно, перекладывая салат из миски в тарелку. Еда остывала так же быстро, как и разговор терял тепло.
— Ты ж не против, если я свой майонез добавлю? Твой какой-то кисленький.
— Конечно нет.
Юлия поднялась из-за стола, открыла холодильник и достала банку.
— У тебя тут холодно, — прищурившись заметила она. — Батареи почти не работают?
— Почти не греют.
— Ну так поставь обогреватель какой-нибудь. Ты ведь одна живёшь — могла бы уже устроить себе уют хоть немного.
Маричка долго смотрела на неё молча.
*Одна живёшь.*
Будто это диагноз или приговор.
Она вспомнила Юлию десятилетней девочкой: та тогда вызвалась помогать ей на даче — отмывала землю с картошки и всё время заливалась смехом. А потом упала с табуретки и рассадила коленку… но засмеялась ещё громче.
