Тягучая, почти зримая тишина окутывала кабинет, словно само время решило замедлить шаг и застыть между безликими серыми стенами. За широким окном, покрытым морозным узором, медленно и бесшумно кружились снежинки — редкие, пушистые хлопья плавно опускались в тусклом свете фонаря у дальней проходной, напоминая пепел угасших надежд. Старенький радиоприёмник на подоконнике потрескивал едва слышно, но вскоре стих — будто тоже прислушивался к звенящей тишине комнаты.
Мирон Лысенко, руководитель исправительного учреждения, сидел за тяжёлым дубовым столом и неспешно перелистывал папку с потёртыми краями. В этот момент в дверь раздался стук — негромкий, почти нерешительный. Он поднял взгляд и увидел на пороге женщину. Невысокую, хрупкую фигуру с лицом, испещрённым морщинами — как карта одиноких дорог. Подбородок плотно обвивал тёмный платок. В её глазах — тусклых, цвета выцветшей листвы поздней осени — отражалась усталость настолько глубокая, будто за плечами осталась не одна прожитая жизнь.
Она вошла осторожно, словно боялась потревожить эхо прошлого, дремлющее в углах этого строгого помещения. Мирон Лысенко жестом указал на стул напротив себя. Между ними воцарилось молчание — густое и насыщенное невысказанным; оно было наполнено словами, что так и не сорвались с губ.
Он тяжело вздохнул после того как выслушал тихий рассказ своей пожилой гостьи — без надрыва и жалобности. Закончив говорить, женщина сложила на коленях свои узловатые пальцы в крепкий замкнутый узел.
— Если честно… даже не знаю теперь что сказать тебе… — произнёс он после долгой паузы под размеренное тиканье часов на стене. — Но знаешь… я тебе верю. За годы работы здесь научился отличать ложь от правды так же чётко, как ноты в еле слышной мелодии. Скажи мне вот что, Богдана Иваненко… — голос его стал мягче; он посмотрел поверх очков: — срок твой окончен. А дальше? Как жить собираешься? Ведь за все эти годы ни одной вести…
— Так ведь у меня никого и нету… — ответила она приглушённым голосом и опустила глаза к полу с потрескавшимся линолеумом. — Как буду жить… не знаю пока сама. Попробую работу найти… хоть понимаю: возраст мой да судимость – как клеймо на лбу.
— Ты права… путь будет непростым… — тихо подтвердил он её слова. — Но я постараюсь помочь чем смогу… Не оставлю тебя одну.
Женщина медленно подняла голову; в её взгляде помимо усталости мелькнуло нечто древнее – выстраданное недоверие человека много раз обманутого жизнью.
— Спасибо тебе… Ну ладно… пойду я… не стану больше отнимать твоё время…
Тем временем далеко отсюда – за сотни километров от этих суровых стен – в просторной квартире с холодноватым интерьером Богдан Романенко уже с самого утра чувствовал: день обещает быть непростым.
— Не утро – катастрофа какая-то… — пробормотал он себе под нос, разливая по чашкам крепкий горький кофе из турки. — Леся с самого рассвета вся в слезах… ничем ей не угодишь…
Он даже не пытался сердиться: понимал слишком хорошо – за этими вспышками капризов скрывается вовсе не избалованность ребёнка… а тоска по теплу и вниманию.
Девочка требовала кашу «такую же вкусную, как варила бабушка Вера». Вера Сиренко была старой няней семьи – добрая душа; они до сих пор иногда созванивались по телефону… но возраст да болезни сделали своё дело: помогать по дому она уже давно не могла физически. А Богдан Романенко понятия не имел о том самом рецепте из детства – ведь его кулинарные познания ограничивались бутербродами да яичницей всмятку! Леся же категорически отказывалась принимать помощь приходящей домработницы: уверенно заявляла – чужим людям нет места в их доме-крепости.
Такова уж она была – девочка с характером: гордая до упрямства и серьёзная далеко не по возрасту.
Богдан Романенко души в ней не чаял: баловал её по мере сил; уступал капризам чаще чем следовало бы… но глубоко внутри постоянно ощущал гнетущую тяжесть вины перед дочерью. Ей были ни к чему дорогие игрушки или модные гаджеты – она жаждала простого человеческого тепла: сходить вместе с папой в кинотеатр или покататься зимой на катке; просто посидеть вечером вдвоём под одним пледом да поболтать о пустяках… Но времени всё никак не хватало – оно ускользало сквозь пальцы тем быстрее чем сильнее он пытался его удержать…
Супруги его не стало тринадцать лет назад – спустя всего три месяца после рождения Леси… Всё произошло внезапно и бесповоротно: белые халаты больничных коридоров; сухие формулировки врачей; холодное слово «тромбоэмболия»… И рухнул их хрупкий мир прежде чем успел окрепнуть окончательно… Они мечтали о долгих годах вместе; планировали растить дочь вдвоём; говорили о доме у лесного озера; строили планы открыть маленькое семейное дело… Теперь же Богдан Романенко шёл этим путём один – без её улыбки рядом… без её совета…
Утро выдалось особенно нервным – словно сама судьба решила проверить его терпение на прочность… Он слушал тихие всхлипы дочери и несмотря на усталость ни разу не повысил голоса: понимал слишком ясно – Леся росла без материнской ласки да бабушкиной заботы…
Покойная Светлана Каминский была круглой сиротой… А свою собственную мать Богдан знал лишь по редким сухим упоминаниям отца Нестора Михайлова… Тот говорил мало да резко – будто каждое слово было отмерено ложкой полыни:
— Она нас бросила… Не человек…
В этих словах звучала лишь старая обида без следа боли или сожаления…
И всё же Богдан никогда сознательно её ненавидеть не мог… Он просто привык считать что для той женщины нет места в его размеренной жизни… Хотя одному Богу известно насколько остро ему иногда недоставало простого материнского слова…
Когда наконец добрался до офиса надеясь укрыться там от утренней суматохи хотя бы ненадолго– даже сделать первый глоток остывшего кофе ему было не дано…
В дверь постучали деликатно:
— Богдан Романенко? Можно вас буквально на минутку?
На пороге стояла Елена Григорьенко– всегда подтянутая заместительница– та самая что держала весь рабочий процесс железной хваткой организатора…
По выражению её лица он сразу понял: спокойного дня сегодня точно ждать нечего…
— Конечно заходите! Что случилось?
— У нас опять накладка вышла,— сказала она со вздохом разводя руками.— Галина снова отсутствует! А сегодня ведь приём той самой делегации! Всё должно быть идеально!
— Постойте-ка… Какая Галина?..
