Она не решалась сказать правду — он бы непременно начал поиски, пытался бы вернуть её, возможно, обратился бы в полицию, и тогда всё пошло бы прахом.
Нестор Михайлов так и ушёл из жизни, так и не узнав настоящих причин. Он был уверен: жена оставила его ради богатства и лёгкой жизни. А она провела десятилетия в заточении, отдав свою свободу за спасение сына.
Богдан Романенко опустил руки. Почти сорок лет… Неужели всё это время она находилась… там?
Он сидел неподвижно до тех пор, пока домой не вернулась Леся Кравченко.
— Папа! Ты открыл его! — воскликнула она и опустилась рядом на колени. — А где ты нашёл второй ключ?
— Его… кто-то положил в сейф. Я сам не понимаю как, — пробормотал он растерянно.
— Папа, почему мы ещё не поехали к ней?
— Потому что я не знаю, где её искать, — признался он с усталостью в голосе.
— Но ведь ключ кто-то подложил! Кто же ещё мог это сделать, если не она?
Богдан замер. Мысль сначала показалась нелепой, но затем обрела пугающую ясность.
— Богдана Иваненко… — прошептал он.
Он нашёл её тем же вечером. Женщина стояла у чёрных кованых ворот учреждения — словно ждала этого мгновения всю свою жизнь.
— Где ты была все эти годы? — вырвалось у него хриплым голосом; других слов просто не находилось.
Богдана Иваненко улыбнулась с печалью и усталостью; но в этой улыбке светилось что-то тёплое и неизгладимое временем.
— Всё было куда сложнее, сынок. Тот человек, что дал тогда деньги… он решил, будто я принадлежу ему. Я прожила почти два десятка лет рядом с мужчиной, которого боялась до дрожи и презирала всей душой. Он держал меня под замком и угрожал: если попытаюсь сбежать — найдёт тебя и уничтожит. Потом его не стало… А мне дали десять лет заключения. Мой адвокат так и не смог убедить судью: это была самооборона… хотя именно ею всё и было.
— Значит… ты провела два срока? И всё это ради меня? — прошептал Богдан Романенко; голос его дрогнул от боли.
Она молча кивнула; слёзы скатились по щекам тонкими ручейками света на коже.
— Ради тебя, Лёшенька. И если бы пришлось снова пройти через это… я бы сделала то же самое. Потому что твоя жизнь стоит всего на свете.
Леся бросилась к ней навстречу, обняла за шею тонкими руками; Богдана прижала внучку крепко-крепко к себе и закрыла глаза — будто боялась потерять этот миг как сон. Они стояли втроём посреди зимнего холода: трое людей наконец нашли друг друга после долгих лет разлуки и боли; никто не вытирал слёз — они лились свободно, смывая прошлое одиночества.
Богдан стоял рядом молча; в голове звучало одно-единственное слово: «сынок». Так его никто никогда прежде не называл…
— Поехали домой… мама… — наконец произнёс он тихо; слово простое до невозможности наполнило его сердце теплом. — Там расскажешь всё… всё до конца…
Из-за угла здания раздался тихий всхлип. Богдан обернулся: выглядывала Елена Григорьенко; она незаметно стирала слезу с ресниц.
— Простите… Я случайно услышала… Просто… это так трогательно…
Они вышли вместе втроём: рука в руке сплелись пальцы в прочный узел доверия и любви. Он обрёл мать… точнее сказать: это она нашла путь обратно к нему сквозь боль десятилетий молчания и отчуждения…
Жизнь постепенно вошла в новое русло: непривычное сначала – но такое родное теперь. Богдана словно вдохнула тепло заботы прямо в стены их дома…
По утрам она будила сына лёгким прикосновением:
— Лёшенька… просыпайся уже! Кофе стынет – вредный твой любимый…
Леся первой мчалась на кухню – знала точно: бабушка обязательно испечёт ту самую шарлотку или сварит сказочную кашу из детства…
Богдана вернулась даже на работу – настояла оставить за ней уход за цветами:
— Без меня они загрустят совсем… – говорила она с мягкой улыбкой.
А Мирон Лысенко лишь покачал головой после того как узнал всю эту невероятную историю:
— Вот ведь судьба как сплетает нити человеческие… Хорошая женщина прожила полжизни под гнётом чужой ошибки… Может теперь хоть узнает наконец – что значит быть счастливой по-настоящему…
Прошли месяцы. В доме Романенко установился спокойный ритм новой жизни – размеренной и уютной до мелочей: даже стены будто впитывали тепло домашней выпечки да аромат утреннего кофе с корицей…
Каждое утро Богдана подходила к окну кухни – смотрела на зарю над городом:
— Спасибо тебе… Что дождались мы друг друга… Что удалось увидеть этот день…
Иногда вечером Богдан сидел над чашкой чая – слушал мамины ворчания о пустяках (будто старалась наверстать упущенные годы) – а сам ловил себя на мысли: даже сейчас для него важно слышать то великое слово «сынок»…
Однажды вечером дом утонул в мягком свете лампы у кресла; Богдана подошла к сыну тихо-тихо:
Поправила складку рубашки на плече:
— Лёшенька… Я ведь всегда боялась одного – что ты меня осудишь… Не простишь…
Он улыбнулся ей тепло– накрыл ладонью её исхудавшую руку:
— Мама… Тут нечего прощать вовсе… Ты просто вернулась туда – где всегда должна была быть… Домой…
Она присела рядом молча– прижалась щекой к плечу сына– так они сидели долго-долго без слов– пока за окном медленно гасли отблески заката зимнего дня…
В тот момент казалось– само время остановилось ради них двоих– позволив пережить заново каждый украденный год разлуки– каждую несказанную фразу– каждую пропущенную улыбку…
И будущее вдруг раскрылось перед ними сияющей дорогой без конца– полной света– покоя– тишины настоящего счастья быть вместе снова…
