Ганна вытерла слезу краем фартука.
— Кристина тогда испугалась делать аборт — здоровье у неё было слабое. Выбрала квартиру. Он всё оформил, перевёл по тем временам огромную сумму. Два миллиона — это были сумасшедшие деньги. Она купила эту двушку, обставила… А потом он уехал в Харьков. И больше ни разу не дал о себе знать. Даже открытки не прислал.
— То есть эта квартира — как плата за молчание? — голос Кристины звучал глухо.
— Да, внученька. Для неё эти стены — как тюремная камера. Каждый угол напоминает о том, как её предали и оставили одну. А ты… ты для неё словно живое напоминание об этом унижении. В тебе она видит Романа: и глаза твои, и характер… Она тебя растила, кормила, но за каждым твоим шагом стояла эта боль.
Кристина смотрела в окно. Теперь всё стало ясно. Холодная вежливость, отсутствие тепла, постоянные упрёки из-за расходов… Мать не воспитывала её — она отбывала наказание.
— И что мне теперь делать, бабушка? Она ведь действительно продаст квартиру. У неё взгляд безумный.
— Защищайся, — Ганна накрыла ладонь Кристины своей рукой. — Не позволяй ей уничтожить тебя. Обратись к юристу, узнай свои права на долю жилья. Ты ведь там прописана с рождения. И начинай искать себе жильё отдельно. Жить с ней дальше нельзя — она вместе с этой квартирой сотрёт тебя в пыль.
Вечер прошёл в гнетущей тишине квартиры. Ярина методично складывала вещи по коробкам с пугающей точностью опытного логиста.
— Мама, нам нужно поговорить, — Кристина вошла в гостиную.
Ярина даже не подняла головы от коробки с постельным бельём.
— Если речь о квартире — риелтор уже выставил объявление на продажу. Завтра начнутся показы потенциальным покупателям. Так что приведи свою комнату в порядок.
— Я всё знаю, — тихо сказала Кристина.
Ярина застыла на месте; пальцы её побелели от напряжения, сжимая пододеяльник. Медленно выпрямившись, она посмотрела на дочь:
— Что именно ты знаешь?
— Про Романа… Про то, откуда взялись деньги на эту квартиру… Про то, что я для тебя всего лишь напоминание о сделке, которую ты никогда не простила себе.
Лицо матери исказилось гримасой ярости — это была не печаль и не раскаяние; это была чистая злоба десятилетий под маской приличия.
— Значит, бабушка заговорила? Конечно же! Добрая душа Ганна…
— Причём тут бабушка? — Кристина сделала шаг вперёд. — Мама! Я живая! Я твоя дочь! Неужели все эти годы ты ненавидела меня даже тогда, когда читала мне сказки или проверяла домашку?
— Ненавидела? — Ярина вдруг рассмеялась сухим страшным смехом: — Ненависть требует слишком много сил… Я жила в страхе каждый день! Ты понимаешь вообще: остаться одной в двадцать три года с ребёнком от мужчины, который просто заплатил и исчез?
Она бросила пододеяльник на пол и закричала:
— Каждый раз я видела его в тебе! Его губы! Его привычку хмуриться! Я вкалывала на этой проклятой работе ради тебя… Но каждый вечер эти стены давили меня до слёз! Эта квартира стала моим позором! А ты… его частью!
— Так почему же ты раньше не ушла? Почему десять лет назад её не продала?! — выкрикнула Кристина.
— Потому что я старалась быть «хорошей матерью»! — Мать ударила себя кулаком по груди: — Я исполняла свой долг до конца! Ждала пока ты вырастешь и станешь самостоятельной… Дала тебе стартовую площадку! Всё! Счёт закрыт! Теперь я хочу покоя… Без тебя… Без памяти о нём… Без этого проклятого Киева!
— Ты чудовище… — прошептала Кристина.
— Возможно… — холодно ответила Ярина и снова обрела пугающее спокойствие: — Но именно это чудовище вырастило тебя… И теперь оно хочет уйти на пенсию спокойно… Завтра к вечеру твоих вещей здесь быть не должно… Мне неприятно будет видеть чемоданы во время просмотров квартиры покупателями…
Кристина посмотрела матери прямо в глаза и поняла: спорить бессмысленно. Там где должна была быть любовь – осталась только пустота да расчёт по ведомости чувств.
Переезд в коммуналку на Обухов занял около трёх часов: два чемодана и сумка с ноутбуком едва поместились в такси; за окном мелькали огни города – чужого теперь города…
Комната оказалась тесной: облупленные обои да огромное окно со сквозняками насквозь продували пространство насквозь. Оксана – сухонькая старушка в вязано́й жилетке – провела инструктаж:
— Кухня общая; холодильник тоже общий – полки распределены заранее; ванная по графику: третья комната утром моется; вторая вечером; твоя очередь – с семи до половины восьмого утра ясно?
