— Оксанка, — позвал Богдан. В его голосе звучала растерянность. — Ты серьёзно?
Она обернулась. Он стоял в коридоре — высокий, нескладный, в мятой растянутой футболке, с небритым лицом и спутанными волосами. И впервые за долгое время она увидела в его взгляде что-то подлинное. Страх.
— Да, — ответила она спокойно. — Абсолютно серьёзно.
— Надолго? — Он сглотнул. — Ты… ты вернёшься?
Оксанка лишь пожала плечами:
— Не знаю. Позвони мне, когда устроишься на работу. Или когда научишься сам себе готовить ужин. Или хотя бы тогда, когда поймёшь наконец: я тебе не домработница и не мама.
— Оксан…
— Прощай, Богдан.
Она вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь. В подъезде пахло кошками и табачным дымом. Лифт снова не работал — как обычно — и пришлось идти вниз пешком с девятого этажа. Сумка оттягивала руку, ступени казались бесконечными, но с каждым пройденным пролётом становилось чуть легче на сердце.
У выхода из дома Оксанка остановилась на мгновение и глубоко вдохнула холодный ноябрьский воздух. Достала телефон и написала маме: «Буду через час. Всё расскажу при встрече».
Ответ пришёл сразу: «Жду тебя, доченька. Ужинать будешь?»
До станции метро было около десяти минут ходу. Оксанка шла неторопливо, впервые за всю неделю не сверяясь с часами. Машины проносились мимо по дороге, в окнах домов вспыхивал свет; где-то слышался детский смех, где-то спорили соседи или кто-то громко смеялся.
Жизнь продолжалась вокруг неё — и внутри тоже.
А тем временем в квартире на девятом этаже Богдан стоял посреди коридора и смотрел на закрытую дверь перед собой. Из комнаты доносился голос телеведущего: «А теперь слово нашему следующему герою…» Через двадцать минут должен был начаться футбольный матч.
Он подошёл к холодильнику и открыл дверцу: яйца, молоко, немного колбасы и остатки вчерашнего супа в кастрюле стояли на полках без особого порядка. Он взял яйца в руки, покрутил их немного и включил плиту.
Яичница у него подгорела — он забыл налить масло.
Сев за кухонный стол с тарелкой пригоревшей яичницы и ломтем хлеба, Богдан уставился в пустоту перед собой. Телевизор всё ещё гудел из соседней комнаты, но смотреть матч он так и не пошёл.
Телефон лежал рядом на столе; он несколько раз брал его в руки, начинал печатать сообщение Оксанке — но каждый раз стирал набранное.
«Прости» звучало слишком просто.
«Вернись» казалось жалким.
«Я всё понял» было преждевременно — ведь он сам ещё ничего толком не осознал.
В квартире стояла тишина такая плотная, что звенело в ушах от непривычки к ней. Раньше он даже не замечал того шума, который создавала Оксанка: шелест пакетов из магазина, звон посуды на кухне, шум воды из ванной или её шаги по комнате… Её дыхание… Её присутствие…
Теперь осталась только тишина да монотонный гул телевизора из пустой комнаты.
А где-то далеко отсюда — на другом краю города — в крохотной однокомнатной квартире с ароматом ромашкового чая и свежей выпечки Оксанка сидела напротив мамы за столом и плакала тихо-тихо… Не от боли уже — от облегчения наконец-то выдохнуть всё накопившееся внутри за месяцы молчания.
Мама гладила её по руке молча; ни одного вопроса сейчас не прозвучало.
Вопросы будут потом… А сейчас был только чай с мёдом да тепло маминых рук… И та самая тишина — правильная тишина — в которой можно было просто быть собой без объяснений…
— Живи здесь столько времени сколько нужно будет тебе самой,— сказала мама мягко.— А дальше видно будет… Жизнь длинная штука… И она твоя теперь полностью…
Оксанка кивнула сквозь слёзы:
Да… Это её жизнь… Наконец-то настоящая…
