— Я знаю, как сильно ты меня любишь, — говорил Никита с экрана. — Знаю, что всё, что ты делаешь, продиктовано этой любовью. Но она стала удушающей. Для меня. Для Оксаны. Для всех нас.
Он говорил ровно, но в его голосе звучала такая тоска, что у Ларисы сжалось сердце.
— Этот дом… Я купил его для Оксаны и Матвея. Хотел, чтобы у них было собственное пространство. Своя жизнь. Я мечтал, чтобы ты радовалась за нас, а не боролась против нас.
Нет… Нет, он не мог сказать такое по своей воле! Это Оксана его убедила! Она настроила его против собственной матери!
— Прошу тебя… остановись, — почти умоляюще произнёс её сын на видео. — Ты ведь другая. Я помню тебя весёлой и доброй. Той мамой, которая пекла самые вкусные булочки с корицей на свете. Куда всё это исчезло?
Он замолчал — и в этой тишине Лариса услышала грохот собственного сердца. Она смотрела на сына так пристально, будто пыталась удержать взглядом рушащуюся стену в своей голове — ту самую стену из обиды и боли, которую строила целый год.
Каждое слово Никиты звучало тяжело и неумолимо — словно камни падали в глухую тишину комнаты. Они пробивали её защиту одну за другой.
— Я люблю тебя, мама… Очень люблю. Но я люблю и свою жену. Она теперь моя семья. А Матвей — моё продолжение. Их благополучие стало моим смыслом жизни. И этот дом принадлежит им… не тебе.
На экране Никита смотрел прямо в камеру: без осуждения или злости — только боль и глубокая усталость отражались в его глазах.
— Тебе нужна помощь, мама… Ты теряешь себя и связь с реальностью тоже теряется вместе с тобой… Позволь нам помочь тебе… Позволь Оксане помочь… Мы ведь не враги…
Изображение застыло на последнем кадре: лицо сына полное мольбы застыло на экране телевизора.
В комнате повисла звенящая тишина.
Мир Ларисы рассыпался без шума — как старая фотография догорает в пламени: тихо осыпаясь пеплом.
Всё то сопротивление, вся её «правда», уверенность в том, что виновата лишь невестка — оказалось выдумкой… иллюзией для того лишь, чтобы выжить среди боли утраты.
Но истину озвучил её сын… Её Никита…
И от этой истины невозможно было отвернуться.
Слёзы хлынули внезапно — те самые слёзы, которые она удерживала даже на похоронах ради образа «сильной». Теперь они текли беззвучно; тело содрогалось от рыданий в одиноком кресле посреди пустого дома.
Она плакала не по дому…
Она оплакивала сына…
Которого потеряла дважды: сначала в той аварии… а потом ещё раз — погрузившись в собственную иллюзию безумия…
Сколько прошло времени? Час? Два?
Когда слёзы иссякли окончательно — осталась только звенящая пустота внутри неё самой…
Она поднялась медленно… подошла к телевизору… дрожащими пальцами вытащила диск из проигрывателя…
На обратной стороне маркером было написано одно слово: «Прости». Почерк Никиты был ей до боли знаком…
Лариса направилась к разбитой двери… На пороге задержалась… оглянулась ещё раз на кресло и потухший экран…
Этот дом никогда не был её настоящим домом…
Оказавшись на улице… она достала телефон… В списке контактов нашла тот самый номер психотерапевта… который Оксана когда-то дала ей полгода назад…
Тогда она удалила его со злостью…
Но номер остался среди удалённых записей…
Палец завис над кнопкой вызова…
Глубокий вдох…
Нажатие…
— Алло? Добрый день… Меня зовут Лариса… Мне кажется… мне нужна ваша помощь…
Этот звонок был не признанием поражения…
Это был жест отчаянья…
Но уже после первой встречи с врачом внутри неё зародилась новая мысль – холодная и ясная:
Оксана переиграла её…
Обратила против неё саму любовь… само горе…
Я ведь не сошла с ума… Просто потеряла контроль над собой…
И теперь мне нужно вернуть его обратно…
Психолог – женщина с усталым взглядом и натренированным мягким голосом – говорила о «принятии утраты» и «переживании боли».
Лариса слушала внимательно… кивала там где надо… даже позволила себе пару показных слёз – всё как положено прилежной ученице…
Но главное она поняла сразу:
Чтобы победить – нужно говорить тем же языком…
«Границы», «токсичность», «пассивная агрессия» – эти слова стали для неё новым арсеналом оружия…
Учиться она будет не ради исцеления…
А ради понимания того – как нанести ответный удар…
Через неделю она позвонила Оксане.
Голос звучал ровно и спокойно – так как репетировала заранее:
— Здравствуй, Оксана… Это я… Хотела бы попросить прощения за дверь… да вообще за всё произошедшее раньше… Я начала работать с психологом… Понимаю теперь многое иначе…
На том конце повисло молчание.
Лариса почти видела внутреннюю борьбу своей невестки: та явно искала подвох между строками извинений.
— Ну что ж… я рада это слышать… Лариса…, — наконец проговорила Оксана осторожно.
— Я бы хотела наладить отношения между нами ради Матвея. Он ведь мой единственный внук… Может встретимся где-нибудь? В парке например? На нейтральной территории?
Она знала точно: ради Матвея та согласится на всё без колебаний.
И именно это было её слабым местом…
Я вернулась домой словно вошла в осквернённый храм…
Новая дверь выглядела чужеродно среди старых стен…
Я долго мыла полы гостиной – будто пыталась стереть следы чужого присутствия из воздуха самого дома…
Звонок свекрови застал меня врасплох…
Я ожидала чего угодно: новых обвинений или угроз… но никак не этого спокойного голоса почти примирения…
Надежда всегда была иррациональной вещью – но вдруг мелькнула искорка веры:
А вдруг видео действительно подействовало?
А вдруг она решила измениться?
Ради памяти Никиты? Ради Матвея?.
