— Владислава — глупая, как пробка, — щебетали у колодца, словно воробьи в пустой кормушке. — Да кому она сдалась? Четверо детей… и ни одной женщины в доме. Загоняет себя до крови в ладонях — и всё на этом.
Я проходила мимо с пакетом, на дне которого лежали мука и сахар. Слушала краем уха, но не задерживалась на словах. У них разговоры всегда одинаковые: сегодня костерят одного, завтра примутся за другого. Только они не знали того, что я увидела ночью.
На снегу под моим окном тянулись крошечные следы. Не тропинка — тонкая линия, будто кто-то провёл пальцем по рассыпанной муке. Вели они от соседнего крыльца ко мне.
Я тогда ещё не догадывалась, что эти следы изменят мою жизнь навсегда. Хотя если честно — прежней жизни у меня и не было.
В городе я прожила два десятка лет. Формально — с мужем. А по сути — между его отсидками.
Когда мы поженились, Богдан был «городским парнем» — весёлым, ловким, с голосом таким тёплым, что внутри всё дрожало от счастья. Но потом будто щёлкнул невидимый тумблер: то он ласковый и свойский, руки у него тёплые-тёплые, даже начинающая лысина казалась милой… а через неделю в глазах пустота и холодная отчуждённость; рядом уже вертелись те самые «братки», как он их называл.
Я не задавала вопросов. Привыкла молчать. Молчание стало для меня самой надёжной бронёй в чужом мире.
Детей мы так и не завели. Не потому что «не вышло». Просто я всё ждала: вот-вот его снова посадят… А что тогда? Я одна с ребёнком? И его приятели под дверью? Я боялась не милиции — пугала свобода Богдана: после неё он обязательно натворит бед.
И однажды это случилось.
Произошло всё стремительно — словно сцена из дешёвого фильма перед рекламой лапши быстрого приготовления.
Забегаловка возле вокзала: дым столбом, жирный воздух и липкий кафель под ногами. В их компании кто-то кого-то «не так понял». Помню только визгливый крик — тонкий-тонкий, как проволока… И кровь по полу растекается густая почти чёрная… Богдан схватил меня за руку так сильно, что пальцы побелели:
— Пошли!
Ночевали мы у каких-то знакомых на полу среди тряпья — как будто забрались в чужой шкаф с грязным бельём. Под утро послышались шаги и чей-то мат вполголоса… Богдан посмотрел на меня так же равнодушно, как на стену:
— Сиди здесь.
А сам исчез во дворы через заборы в темноту ночи.
Я смотрела ему вслед и вдруг поняла: внутри ничего больше нет. Ни боли, ни любви… ни страха даже. Будто все эти чувства медленно вытекали из меня двадцать лет подряд — капля за каплей… пока не иссякли совсем.
На суде я не плакала даже тогда, когда объявили срок заключения. Просто решила для себя: довольно.
Подала на развод, уволилась с работы, собрала самое необходимое в сумку — и отправилась жить в деревню.
