Когда всё вокруг начало рушиться после той командировки «туда», мама старалась удержать привычный уклад: делала ремонт, вешала новые занавески, покупала шкафы, готовила ужины по расписанию — как будто порядок мог удержать жизнь от расползания.
— Привет, — сказала Наталья с нарочитой бодростью.
Мама подняла взгляд.
— Наташа. Что произошло?
Наталья не стала отвечать. Молча прошла в свою комнату, опустилась на кровать и уткнулась лицом в подушку. Впервые за долгие годы она расплакалась — громко, без сдержанности, как человек, которому наконец позволено чувствовать.
Мама подошла, села рядом и погладила дочь по голове.
— Родная…
— Он… — выдохнула Наталья. — Он обнял меня и крикнул: «Мама». Ты понимаешь? Я даже не подозревала, что это может так ранить.
Мама помолчала немного. Затем тихо и просто произнесла:
— Тогда давай его заберём.
Наталья резко приподнялась:
— Что?
— Возьмём его к себе. У тебя будет сын. А у меня — внук. Мы справимся вместе. И не надо мне говорить про “поздно”. Поздно — это когда сердце уже разучилось любить.
Наталья вскочила к компьютеру и начала искать информацию: законы, сроки оформления, перечни документов и процедурные этапы. Всё это было сухо и запутанно.
— Это… займёт время, — прошептала она виновато. — Месяцы… Судебное решение… Опека… Дом ребёнка…
— Значит, будем делать всё по шагам, — ответила мама спокойно. — Не плакать надо сейчас. Действовать.
Уже на следующий день они отправились в дом ребёнка.
Заведующая внимательно смотрела на Наталью тем самым взглядом, каким обычно провожают взрослых с внезапным порывом сердца — тех самых, кто через неделю исчезает без следа.
— Вы ему кто? — спросила она прямо.
— Никто пока что, — честно ответила Наталья.
— Откуда вы его знаете?
— Я врач. Его привезли к нам вместе с матерью…
Заведующая тяжело вздохнула:
— Если соберёте все документы — подавайте заявление. Но вы не замужем?
— Нет.
— Это усложнит процесс. И здоровье ваше… — она указала на лёгкую хромоту Натальи. — Комиссия будет задавать вопросы.
— Пусть спрашивают, я отвечу на всё необходимое, — твёрдо сказала Наталья.
Её провели в карантинную комнату: много детей в чистых одеждах среди игрушек и заботливых нянечек… но воздух там был каким-то пустым и безнадежным – словно само помещение давно разучилось ждать чуда.
Иван сидел у окна и смотрел наружу так сосредоточенно, будто надеялся увидеть кого-то сквозь стекло.
Он обернулся. Долго смотрел ей прямо в глаза… узнал её.
— Мама!
Он бросился к ней навстречу вперевалку с широко раскинутыми руками – неловко и трогательно до боли; так отчаянно стремился быть рядом, что внутри у неё всё оборвалось от нежности и страха потерять этот момент навсегда.
Слова сорвались сами собой:
— Сыночек…
Она подняла его на руки и прижалась щекой к макушке мальчика – вдруг осознав: если уйдёт сейчас «по правилам» ждать сроков оформления – просто не выдержит этого разрыва снова.
Они собирали документы как будто выполняли боевое задание: одна справка сменяла другую; очереди казались бесконечными; подписи добывались усилием воли через усталость и раздражение бюрократии…
Наталья молча ненавидела всю эту волокиту – не жаловалась ни разу вслух; просто шла вперёд стиснув зубы до боли в челюсти…
В службе опеки им сказали:
— Проверка займёт месяц… Потом суд… Потом всё остальное по установленной процедуре…
Прошла неделя – ничего не изменилось…
Во время перерыва за чаем в ординаторской кто-то спросил:
— Наташа… ну как там дела с мальчиком? Вся больница держит за тебя кулачки…
Она устало вздохнула:
— Пока никак… Документы лежат мёртвым грузом… А я каждую ночь думаю о том, что он там один…
Коллега покачал головой:
