Сумма была такая, что в голове сразу всплыли мысли о квартплате, просроченном кредите, зубной боли и старых сапогах, которые давно пора заменить — всё нужное и срочное.
Я открыл дверь.
Провёл их в зал — там всегда зябко, хоть печь ставь. Когда они увидели столы, разговоры стихли. В такой обстановке даже пьяный человек теряет веселье: атмосфера давит, словно воздух стал тяжелее.
Один из парней прошептал:
— Жесть…
Девушки уже не смеялись. Одна достала телефон — но тут же убрала его обратно, будто опомнилась или почувствовала неловкость. Через несколько минут вся компания выскочила наружу как ошпаренные и у входа судорожно закурили.
— Всё… мы… правда… больше не будем, — пробормотал самый решительный из них.
Я запер за ними дверь, пересчитал купюры и остаток ночи ощущал неприятную тяжесть внутри — дело было не в алчности. Просто я позволил живым войти туда, где им быть не следовало. Как будто нарушил негласное правило, которое никогда даже не формулировал для себя.
С того момента я понял наверняка: по ночам со мной происходят вещи такие, после которых даже капающий кран звучит как удар молота.
В тот день я заступил на дежурство, проводил сменщика и запер входную дверь. Потом пошёл “поприветствовать” зал.
Трое были мне знакомы. По привычке бросил пару дежурных фраз: “Ну что там с погодой…”, “лежите спокойно”. Глупо звучит — но это уже вошло в рутину.
А четвёртый был незнакомый.
Я приподнял край простыни — и будто наткнулся лбом на невидимую стену.
На столе лежала женщина. Молодая. Лицо спокойное — словно она просто устала от жизни и решила немного отдохнуть. Светлые прямые волосы. Длинные ресницы — такие бывают у тех девочек во дворе, которых в детстве зовут “куклами”, а другие девочки за это их терпеть не могут.
Я только спустя мгновение осознал: стою без движения и даже не дышу.
Мне казалось раньше, что я уже всё повидал. Я ведь давно здесь работаю. И красота встречалась мне здесь; и уродство; случайности всякие; жестокость разная… Всё это было уже пройдено. Я думал: внутри меня выросла броня против всего этого.
Но она треснула.
Когда я откинул простыню чуть ниже грудины — заметил маленькую родинку под левой грудью. Всего одну точку. Как завершение фразы точкой на бумаге.
И вдруг в голове всплыло нелепое: “А как её зовут?”
Я направился к журналу поступлений. В графе “Ф.И.О.” значилось одно слово: Оксанка.
Нашли её на лавочке в сквере. Ни документов при ней не оказалось. Ни сумки с вещами. Ни телефона рядом не было видно. Просто села… и больше не поднялась.
