Я вернулся в зал и долго стоял рядом с ней. Потом налил в тазик тёплой воды и начал делать то, что обычно делают в таких случаях. Только на этот раз мне не хотелось поскорее закончить — наоборот, я старался продлить каждое движение.
Я бережно вымыл ей руки — не как постороннему человеку, а словно родной. Аккуратно расчёской расправил волосы, подложил под голову свернутый халат, чтобы она не лежала прямо на холодном металле.
И всё это время я говорил. Сам не понимал — о чём именно. Про ночь, про кран, про то, как снова гудят лампы. Про то, насколько странно устроен этот мир: люди спешат куда-то, строят планы, суетятся… А потом их находят на скамейке — и в журнале пишут одно слово: “Оксанка”.
Мой сменщик, Марко, был человеком простым и всегда каким-то липким. И мысль о том, что он принимал её тело своими вечными “рабочими” руками вызывала во мне ярость. Не ревность — нет. Что-то более тёмное: злобная попытка защитить то, что никогда мне не принадлежало.
Когда я осознал это чувство — стало страшно.
На следующий день назначили вскрытие. Я туда не пошёл. Сказал дежурному: “На строительной”. И два часа бродил по улицам Киева без цели — как школьник-прогульщик… Только вместо ощущения свободы было только мутное чувство тошноты.
Когда вернулся обратно — она уже лежала с швом от вскрытия: грубая белая нить стягивала разрез на теле. И мне стало так тяжело внутри, будто это было не медицинское вмешательство, а насилие над чем-то светлым и хрупким.
Врач устало произнёс:
— Разрыв аневризмы. Мгновенно. Без боли.
Я кивнул молча… А внутри пронеслось: “Без боли… повезло.” И сразу же за этим — “Кому повезло?”
Ночью я снова остался один в зале. Запер дверь изнутри и сел рядом с её столом. Тогда я понял: больше не могу говорить просто “в пространство”. Я обращался только к ней.
Я спрашивал её — откуда она пришла? Почему была одна? Почему оказалась на той лавке? Почему у неё нет имени?
Мне казалось: если говорить достаточно долго — имя обязательно всплывёт из глубины памяти или воздуха.
И ещё всё время слышалось едва уловимое… словно воздух возле её губ чуть дрожит иначе. Как будто она… нет, не дышит — но само пространство рядом с ней изменено.
Я накрыл её ладонь своей рукой. Холод был каменный… Но я продолжал держать эту руку — потому что иначе пришлось бы признать очевидное: я всего лишь санитар и ничего изменить не могу. Ни власти у меня нет… ни чуда… ни истории со счастливым концом под названием “я спас”.
