А мне — впервые за всё время — захотелось не просто выполнять свою роль, а стать причиной перемен.
Утром я снова заглянул в журнал. “Оксанка”. Поймал себя на неприятной мысли: пусть так и останется. Пусть никто не объявится. Пусть она останется “моей сменой”, моей личной тайной, тишиной ночного дежурства.
Я тихо прошептал себе: «Что ты творишь?» — но остановиться уже не мог.
На третий день приехали её родители.
Из соседнего города. Нашли по приметам. Мать держалась с каменным лицом, будто внутри у неё всё застыло. Отец шёл чуть позади и то и дело поправлял ей шарф, словно этим можно было что-то изменить.
Их впустили в зал. Я стоял немного в стороне, наблюдая, как они приближаются к столу.
Когда мать увидела лицо, ноги у неё будто подкосились. Она вцепилась в край стола, губы задрожали.
— Оксанка… — прошептала она еле слышно. — Моя девочка…
И внутри меня что-то оборвалось.
Вот оно — имя. Оксанка.
Не “Оксанка”. Не “пациентка”. Не “тело”. А человек по имени Оксанка.
Отец положил руку ей на плечо и произнёс не мне, а скорее в пустоту: — Мы думали, она просто не отвечает на звонки…
Мать посмотрела прямо на меня — и в её взгляде не было ни упрёков, ни вопросов. Только пустота того, кто потерял смысл жизни.
— Вы… вы ведь были с ней? Она не была одна? — спросила она тихо.
Я хотел ответить “да”. Хотел сказать, что находился рядом, следил за ней, разговаривал с ней, держал её за руку…
Но понял: это прозвучит так, будто я пытаюсь присвоить их боль себе.
— Я… — начал я и запнулся. — Я сделал всё возможное по инструкции.
На четвёртый день они увезли её с собой.
Когда двери за ними закрылись, зал опустел так сильно, как даже ночью не бывало. Впервые я почувствовал холод не от воздуха вокруг.
С тех пор стараюсь избегать ночных смен. Днём проще: суета бумаг и людей заглушает мысли. Днём почти не слышно капающего крана.
А ночью лампы начинают гудеть… И тогда снова вспоминается один вопрос без ответа:
Если бы у меня было ещё хоть пару ночей… Смог бы я действительно “почти спасти”? Или просто впервые осознал всю глубину одиночества без любви — и придумал себе чудо лишь затем, чтобы сохранить рассудок?
Кап. Кап. Кап.
