В тот вечер мне стало ясно: умирать в родных стенах — вовсе не про заботу. Это скорее о том, как легко люди привыкают считать страдание частью повседневной жизни.
Ганна ушла из жизни в разгар лета. Девяносто пять лет. Возраст, при котором уже никто не питает иллюзий, но всё равно хватается за слово «внезапно», будто оно способно изменить неизбежное.
Она была из тех женщин, о которых говорят «несгибаемая», когда боятся назвать вещи своими именами. Упрямство её было как кухонный табурет: если уж стоит — то навечно. Попробуй сдвинь — будет буря.
— Машинку не включай! Сама руками справлюсь! — Вода из колонки? Ты что, княгиня? — Ремонт на кухне? Там же газ! Вдруг рванёт! — Окна менять нельзя, у меня всё ещё крепкое! — Диван на кровать? Мы и на лавках спали — и ничего!
Так она и жила: на продавленном диване, с буфетом от прежней Ганны, со старой сантехникой времён «не тронь — работает».
Из того, что разрешалось Валерии, был короткий перечень: привезти еду (и выслушать упрёки за излишества), пропылесосить, сопроводить в поликлинику или оплатить счета. Всё остальное — «сама справлюсь».
Каким-то чудом Милане удалось обновить ванную комнату — даже не спрашивай как: целая дипломатическая операция. Александру удалось заменить два окна под предлогом помощи от социальной службы. А новый холодильник появился только потому, что старый ушёл так эффектно, что возразить было невозможно.
Ганна держалась стойко до последнего. А потом вдруг сломалась.
И вот тут начинается то самое, о чём обычно говорят вполголоса или вовсе молчат.
Четверо Максима. Восемь Романа. Девять Давида. А ухаживали за ней… мы с Александром. Я — Елизавета. Он — Александр.
Куда исчезло всё это пространство любви? Без понятия… Возможно, растворилось где-то между «сама виновата», «у меня работа» и «не могу видеть такое». Быть может, характер действительно предъявляет счёт под занавес.
Мы взяли на себя три недели ухода. Всего три недели — скажешь ты. Мол, пустяк.
Я тоже так думала… пока не начался режим.
