Звук разбившегося фарфора прозвучал, словно выстрел. Весь зал мгновенно замер. А Надя стояла и смотрела, как вся её жизнь — почти пять десятков лет забот и воспоминаний — рушится и исчезает в мусорном пакете.
Но она ещё не догадывалась о главном. Не знала, что этот звон пробудит в её сыне то, что она давно считала навсегда ушедшим.
Сына своего, Тараса, Надя растила одна. Муж не выдержал трудностей девяностых — ушёл рано, оставив её одну с ребёнком. Пришлось тянуть всё на себе: днём работала на почте, а вечерами мыла лестничные клетки в подъездах — лишь бы у сына была лишняя шоколадка или кроссовки «как у всех». Тарас вырос красивым парнем, окончил университет и устроился на достойную работу. И конечно же, нашёл себе спутницу жизни — Оксану.
Оксана была эффектной девушкой — этого у неё не отнимешь. Губы, ресницы, волосы — словно с глянцевой обложки. Но взгляд у неё был такой… оценивающий: будто каждому встречному мысленно приписывала цену. Когда Надя впервые с ней встретилась, сразу почувствовала: не поладят они.
Оксане хватило одного взгляда на скромную двухкомнатную квартиру будущей свекрови: увидев старенький ковёр на стене, она брезгливо сморщила носик и заметила:
— Тарас, твоей маме бы ремонт сделать. Или хотя бы избавиться от всего ненужного.
Надя промолчала. Ради сына сдержалась.
А потом состоялась свадьба… вернее сказать — «европейское торжество», как выразилась Оксана. Дорогой ресторан, гости исключительно «важные люди», а сама Надя в своём единственном нарядном костюме чувствовала себя чужой среди чужих — будто пригласили из жалости.
Подарки вручали деньгами: конверты были плотные и нарядные. Оксана принимала их с хищной улыбкой и аккуратно складывала в специальный ларец для подарков. Когда же подошла очередь матери жениха — зал притих.
Надя вышла вперёд с большой коробкой в руках; та была немного потрёпанной временем и перевязана синей лентой. Её пальцы дрожали от волнения, но она старалась улыбаться.
— Родные мои… — голос её предательски дрогнул. — Сейчас принято дарить деньги… Но у меня особых накоплений нет… Хочу вручить вам то, что берегла всю жизнь… Это сервиз бабушки моей… немецкий фарфор «Мадонна». Его отец ваш ещё в семьдесят седьмом из ГДР привёз… Почти пятьдесят лет назад… Мы из него только по большим праздникам чай пили… Пусть он принесёт вам тепло и уют семейный…
Она протянула коробку Оксане. Та взяла её двумя пальцами так осторожно, будто там лежало что-то неприятное или даже опасное. Поставила на столик рядом и без особого интереса потянула за ленту. Крышка открылась.
В свете софитов заиграл перламутровый блеск старинных чашек: сервиз действительно был прекрасен той редкой красотой прошлого времени – подлинной и утончённой. Но Оксана увидела совсем другое.
— Господи! — громко протянула она на весь зал так, чтобы все услышали. — Тарас! Ты только посмотри! Это же тот самый «совковый шик»! Бабушкин сервиз!
По залу прокатился смешок; подружки невесты захихикали за ладошками.
— Ну вы даёте, Надя! Вот это подарок! — сказала Оксана насмешливо и покрутила чашку перед носом с выражением брезгливости на лице. — И куда мне его девать? В наш современный интерьер? Чтобы гости подумали: мы барахольщики?
— Оксана… это ведь память… — прошептала Надя едва слышно; ком подкатывал к горлу всё сильнее.
— Память должна жить в сердце! А не пылиться в серванте! Фу… от него даже запах какой-то… как из сундука!
И демонстративно размахнувшись рукой бросила коробку прямо в огромный мусорный пакет рядом со столом официантов – туда складывали обёртки от цветов…
Раздался звон.
Тот самый звон…
