— Ты совсем другая стала, Екатерина! Мы тебя не узнаём!
Екатерина стояла, опершись плечом о дверной косяк, руки скрестила на груди. Смотрела на Ларису спокойно, почти отстранённо. Хотя внутри уже начинало покалывать — раздражение подступало к горлу.
— Что значит — «изменилась»?
— В самом прямом! — вмешался Николай, появляясь из кухни с чашкой чая в руке. — У тебя дом — почти как усадьба! А мы с Ларисой в двушке с плесенью ютимся! Неужели тебе жалко помочь своим?
— Дом я приобрела исключительно на свои средства. Без чьей-либо поддержки. И не считаю нужным раздавать комнаты только потому, что мы родственники.
— То есть мы тебе теперь никто? — Лариса всплеснула руками. — Мы ведь тебя в детстве нянчили! Сопли вытирали! Твоей маме помогали! Картошку ей возили!
— Вы это серьёзно? — Екатерина прищурилась. — Вы действительно считаете, что помощь тридцатилетней давности даёт вам право претендовать на часть моего дома?
— Да не часть же! Просто комнату для Оксаны. У неё сейчас беда: муж ушёл к другой, ей бы переехать к тебе хоть временно, обустроиться… Ты ведь одна живёшь, тебе что, жалко?
Екатерина резко выпрямилась, будто эти слова ударили её в спину.
— Жалко не комнату. Жалко себя. Что вообще вас впустила сюда.
Этот дом она купила в свои сорок один год. Небольшой, аккуратный и старенький, с ухоженным садиком и деревянной верандой. Не было там никакой роскоши — только двадцать лет упорного труда: смены по ночам, подработки по выходным и постоянная экономия.
Никаких мужчин-спонсоров или богатых покровителей. Только она сама и всё то немногое, чего смогла достичь после десятилетий тяжёлой работы.
И вот теперь они пришли. Сначала скромно: «на недельку». Потом осторожно: «может быть, Оксану оставить ненадолго». А теперь уже прямо говорят: делись тем, что заработала потом и кровью.
— Я вас сюда жить не приглашала. Это был жест доброй воли — просто погостить немного. Но вы почему-то решили, что гостеприимство приравнивается к передаче прав собственности.
— Ой да перестань говорить как прокурор какой-то! — фыркнула Лариса. — Ты ведь одна осталась: ни мужа у тебя нет, ни детей… А мы тебе как родные люди! Или ты нас вообще за семью не считаешь?
— То, что я одна живу, ещё не означает права растаскивать моё имущество по частям.
— Мы тоже хотим нормально пожить! — вдруг повысил голос Николай. — У нас тоже есть права! Это же семья всё-таки!
— Права у вас есть… а вот про обязанности забыли? Я у вас ни помощи не просила, ни денег не брала… А теперь вы мне какие-то долги предъявляете?
— Мы тогда с Оксаной шкаф тебе заносили! Помнишь? И она ещё скатерть подарила красивую! – вставила Лариса.
Екатерина открыла рот… но тут же закрыла его обратно.
— Вы серьёзно сейчас? Шкаф и скатерть – это уже повод требовать «долю»?
— Мы между прочим проконсультировались уже! – Николай расправил плечи. – Есть юристы такие умные – умеют доказывать вложения в имущество! Так что ты не думай – просто так мы отсюда уйдём!
Голос Екатерины стал ледяным:
— Николай… Вот как будет: пока вы сами ещё можете уйти спокойно – я вызываю такси. Если откажетесь уходить добровольно – вызову полицию. И если хоть попробуете сунуться в суд – я вас там размажу точно так же легко, как тот грибок у вас дома.
Они замолчали сразу же. И тут Екатерина поняла: всё кончено окончательно и бесповоротно. Больше нет никакого родства – осталась только наглость да зависть к её труду.
Уходили они громко: хлопали дверьми напоказ; кашляли демонстративно; кричали через забор:
«Вот такие нынче молодые пошли!.. Всё себе тащат!.. Ни капельки души!..»
