Оксана резко развернулась и ушла, её каблуки стучали по полу так, будто могли пробить его насквозь. Екатерина провожала её взглядом, не двигаясь с места.
Позже она заварила себе чай, устроилась у окна и записала в блокнот короткую фразу:
«Настоящая зрелость — это способность отказать даже тем, кто прикрывается словом “семья”.»
Рядом улёгся Перец — её пёс. Он просто лежал у ног, положив голову на лапы. Не требовал ни внимания, ни слов. Просто был рядом — как должен быть каждый, кто по-настоящему любит.
Прошла неделя.
Никто не появлялся. Ни звонков, ни сообщений. В доме стояла тишина — почти как в читальном зале.
Екатерина просыпалась рано, завтракала на веранде и составляла списки дел: заняться садом, починить забор, поменять шторы в спальне, съездить за краской. Всё постепенно возвращалось к обычному ритму жизни — только без слова «родные». И это не вызывало грусти. Наоборот — приносило странное ощущение покоя.
В пятницу пришло письмо из суда.
Простой белый конверт без печатей и угроз. Внутри — тонкий лист бумаги с сухим текстом:
«В удовлетворении иска отказано. Оснований для признания совместного владения недвижимостью не установлено. Заявление отклонено полностью».
Екатерина положила документ на стол и присела рядом. Закрыла глаза. Слёз не было — просто сидела молча и слушала: как щёлкают доски под полом, как весенний дождь капает по подоконнику… как Перец тихо посапывает во сне.
Вот и всё.
Она размышляла: как так получается? Как всего за пару недель можно пройти путь от «ты нам родная» до «мы подаём на тебя в суд»?
А потом поняла: это вовсе не путь. Это их настоящая сущность. Просто раньше она этого либо не замечала… либо предпочитала не видеть.
Они ведь были не злыми людьми. Просто… до смешного алчными. Не от бедности — от нежелания что-то делать самим. Им было проще прийти к ней с претензиями, чем заработать самим.
И ещё одно: они привыкли видеть её слабой девочкой — той самой, которую легко пристыдить словами «маме будет больно» или «семья важнее всего».
Но теперь этот номер не прошёл. И сломались они — а вовсе не она.
На следующий день Екатерина отправилась в магазин за краской. Выбрала светло-зелёную для гостевой комнаты — вовсе не потому что ждала кого-то в гости, а просто потому что цвет ей понравился.
Там же нашла открытку в почтовом ящике. Почерк был сразу узнаваемым: Оксана.
«Ты упрямая до невозможности… но дом у тебя красивый. Мы теперь живём в своей двушке как умеем… Может быть, нам даже лучше стало без тебя рядом… Не обижайся… Просто помни: ты теперь одна навсегда.»
Екатерина долго смотрела на открытку прежде чем прикрепить её магнитом к холодильнику — не ради воспоминаний, а чтобы напоминать себе о главном: она выбрала себя саму.
Вечером позвонила Марьяна:
— Ки-и-ирочка! Ну ты молодец! Всех расставила по местам! Я тобой горжусь! А то ведь раньше всё говорили: «Екатерина тихая», «Екатерина уступчивая»… А ты оказалась с характером!
— А характер — это ведь не порок, Марьяна… Это просто способ защититься.
— Вот-вот! Всё правильно говоришь! Только ты сильно на них зла не держи… Им потом стыдно станет… Ну может через годик… Или через десять…
Екатерина усмехнулась:
— Мне совсем необязательно ждать их стыда… Главное для меня сейчас одно: чтобы эта дверь осталась закрытой навсегда…
Потом она включила музыку и взялась за кисточку — начала красить стену новым цветом.
Каждое движение было словно мазок по старому опыту: слой за слоем уходило прошлое вместе с обидами и страхами; исчезало ожидание того момента, когда снова кто-то придёт делить её жизнь на части…
Теперь здесь жили только те, кто действительно нужен ей самой: Перец… яблони во дворе… да она сама —
Сильная.
По их меркам злая.
Но впервые по-настоящему счастливая.
