Мне, как специалисту в фармацевтике, привыкшей всё тщательно просчитывать и анализировать, он представлялся безупречным уравнением счастья.
Но я не заметила скрытых побочных эффектов. Сначала он настоял, чтобы Данило не заходил в его кабинет. «Там важные бумаги». Ну что ж, звучит разумно. Затем попросил убирать игрушки из зала до его возвращения. «Я люблю порядок». Я старалась приучить сына к организованности — согласилась. Потом пошли мелкие придирки: «Не чавкай», «Не бегай», «Слишком громко смеётся».
Я всё это объясняла себе как период адаптации. Старалась сглаживать острые углы, словно гасила реакцию уксуса с содой. Постепенно я стала буфером между живым, подвижным мальчиком и мужчиной, мечтавшим жить в музее собственного эго. Каждый день я понемногу предавала сына — шикая на него: «Потише, Владислав устал», «Не мешай ему работать».
Мне казалось, что я оберегаю семью. На деле же — возводила стены тюрьмы для своего ребёнка.
— Такси будет через пять минут, — Владислав взглянул на часы. — Ты меня услышала, Маричка?
— Услышала… — отозвалась я глухо.
Часть 3. Точка невозврата
Громко хлопнула входная дверь и щёлкнул замок. Я осталась стоять в прихожей напротив зеркальной двери шкафа-купе. Из отражения на меня смотрела уставшая женщина в сером кардигане. Где та весёлая Маричка, что пекла пироги и каталась с сыном с горки до хохота? Её поглотил этот стерильный «идеальный интерьер».
Из гостиной выглянул Данило. В его глазах застыл страх — тот самый липкий детский ужас, когда ребёнок не понимает своей вины, но уже готов к наказанию.
— Мам… — он подошёл ко мне с зажатым в руке синим паровозиком. — Владислав сердится из-за того, что я плохой?
Эти слова ударили сильнее любой пощёчины. У меня перехватило дыхание от боли и стыда. Я опустилась перед ним на колени и крепко обняла его маленькое тельце с учащённым сердцебиением. Он пах молоком и печеньем — самым родным ароматом на свете.
— Нет же, мой хороший… — прошептала я сквозь слёзы. — Ты самый замечательный мальчик на свете! Просто Владислав ошибается… Он забыл одну важную вещь: дома должны жить люди, а не экспонаты.
— Мы поедем к бабушке? — спросил Данило с надеждой в голосе.
Он обожал Ганну: там можно было смеяться вслух; там пахло свежей выпечкой; никто не морщился от случайно упавшей ложки.
Я оглядела идеально вычищенный пол и дорогие обои без отпечатков рук.
— Да, сынок… Мы поедем к Ганне. Но не потому что мы мешаем кому-то здесь… А потому что нам стало слишком тесно среди этой красоты.
Внутри меня будто щёлкнул переключатель стрелки на рельсах: наш путь изменился навсегда.
Часть 4. Сборы без истерик
Я не позволила себе слёз — они для тех, кто ещё колеблется или надеется изменить ход событий. У меня больше не было сомнений ни капли.
Каждое движение стало точным и уверенным: как при составлении сложного рецепта за аптечным прилавком.
Я достала чемоданы из кладовки — настоящие дорожные сумки для переезда, а не лёгкую сумочку «на пару дней».
— Данило! Неси свои любимые игрушки…
