Ключ провернулся в замке с такой лёгкостью, будто сама дверь ждала его возвращения. Богдан переступил порог, скинул с плеча увесистую спортивную сумку — после тренировки в зале единственным желанием было принять душ и растянуться на диване. «Ничто не держит меня вне дома», — пробормотал он, стягивая куртку.
И застыл.
В углу у полки для обуви стояли незнакомые ботинки. Мужские. Черные, дорогие, с каплями свежего дождя на носках. Богдан смотрел на них секунд десять или даже больше — время вдруг потекло медленно и густо, как патока. Сердце билось ровно, почти без волнения, но в голове прозвучала одна-единственная мысль: «Вот и всё».
Он не позвал жену. Не закричал и не хлопнул дверью. Просто прошёл дальше по квартире, ступая бесшумно, словно тень в собственном доме. Из спальни доносился приглушённый смех — женский, лёгкий и звонкий, такой он не слышал от Оксаны уже несколько месяцев. А затем — мужской голос: низкий, уверенный: «Ты невероятна».
Богдан остановился у двери спальни. Его рука легла на ручку, но так и не нажала вниз. Он стоял неподвижно и слушал — этот смех, шелест ткани, паузы между словами; в этих паузах звучало всё то недосказанное за последние месяцы: бесконечные мелкие ссоры, его поздние возвращения домой, её молчание за ужином… И вот итог.
Он развернулся и покинул квартиру так же тихо, как вошёл. Ботинки у входа будто провожали его взглядом — немыми свидетелями его поражения.
На улице моросил дождь — тот самый октябрьский: колючий и назойливый. Богдан брёл вдоль проспекта с руками в карманах пальто; он сам не знал теперь ни дороги домой (какой теперь дом?), ни кому мог бы рассказать о случившемся. К друзьям? Смешно даже думать об этом… Признаться? Что жена… Нет! Даже мысленно завершить эту фразу было невозможно.
Он свернул к метро — потом передумал и направился к набережной.
Там он сел на лавочку под голыми ветвями деревьев и достал телефон из кармана. На экране мигали десятки пропущенных вызовов — все от Оксаны. Первое сообщение пришло двадцать минут назад: «Ты где?» Затем ещё одно: «Богдан, ответь». И последнее: «Ты был дома?»
Он усмехнулся криво — горечь сквозила в этой улыбке злым привкусом обиды. Значит услышала… Или заметила открытую дверь? Неважно уже. Пусть теперь сама решает последствия.
Телефон завибрировал снова — входящий вызов от Оксаны. Он сбросил звонок… Потом ещё один… И ещё…
На четвёртый раз всё же ответил.
— Богдан… — её голос дрожал от волнения, но звучал твёрже обычного: — Нам нужно поговорить.
— Правда? — его голос прозвучал неожиданно спокойно и холодно одновременно. — О чём?
— Ты… ты заходил домой?
— Был там ненадолго… кое-что забыл взять.
Повисла долгая пауза.
— Это не то… что ты подумал…
— А что я должен думать, Оксанa? Что у меня дома стоят чужие ботинки? Что из спальни доносится мужской голос?
— Это Антон… Мы просто…
— Просто?! — он вскочил с лавки и пошёл вдоль парапета быстрым шагом. — Вы просто что делали? Чай пили? Погоду обсуждали?
— Прекрати! — она повысила голос; в нём слышалось отчаяние настолько явное, что Богдан невольно замер на месте.— Ты сам нас довёл! Мы два месяца почти не разговариваем! Ты приходишь поздно ночью! Я засыпаю одна! Ты смотришь сквозь меня!
— И это должно оправдать тебя?! – рявкнул он в трубку почти звериным тоном.
— Нет… Это просто объяснение…
Она отключилась первой.
Домой Богдан вернулся ближе к одиннадцати вечера. Ботинок у входа уже не было видно нигде поблизости. Квартира встретила его глухой тишиной; только свет над кухонным столом тускло освещал комнату полутенью лампы под потолком.
Оксана сидела за столом с чашкой чего-то горячего между ладоней; волосы растрёпаны беспорядочно по плечам, глаза воспалены от слёз или бессонницы.
— Он ушёл… час назад… – произнесла она тихо без взгляда вверх.
Богдан подошёл к холодильнику молча, достал бутылку воды и сделал несколько глотков прямо из горлышка; стоял спиной к ней долгое время прежде чем заговорить:
— Сколько это продолжается?
Она медленно подняла взгляд:
— Три недели…
Три недели… Он попытался вспомнить события того времени… Что тогда произошло?.. Та сцена на кухне?..
