Память — это то, что уже не изменить.
Когда я собиралась уходить, она неожиданно ухватила меня здоровой рукой за рукав.
— Анастасия, прости, — прошептала она. —
За Богдана.
Я застыла. — Тогда я наговорила лишнего, — продолжила она. —
Старая глупая женщина.
Он ведь хороший парень.
И ты замечательная.
Я просто испугалась.
Подумала: если начну помогать вашему… твоему Богдану, у меня не останется сил на… будущих внуков.
— У вас уже был внук, — тихо напомнила я. —
Не будущий, а настоящий.
Она прикрыла глаза.
— Да…
Теперь понимаю это ясно.
Когда лежишь и не можешь даже пальцем пошевелить, зато память работает безупречно… многое становится очевидным.
Но прошлое не перепишешь.
Я стояла и чувствовала к ней настоящее человеческое сочувствие.
Но рядом с этим теплом жила другая часть меня — холодная и твёрдая. Та самая часть, что помнила кухню, тот разговор и бесконечное «нам сейчас не до этого».
— Анастасия… — снова обратилась она ко мне. —
Ты сможешь помочь?
Вот он — решающий момент.
Та самая точка выбора: снова быть удобной или впервые быть искренней с собой.
Я присела на край кровати так, чтобы наши взгляды встретились на одном уровне.
— Я помогу настолько, насколько смогу без предательства себя и своего сына, — ответила я спокойно. —
Я живу на другом конце города, у меня работа, у Богдана учёба в школе.
Иногда смогу заехать: привезти что-то нужное или поговорить с врачами при необходимости.
Но я не стану тем человеком, на которого вы всё переложите.
Потому что когда-то вы очень чётко дали понять: кто вам родной – а кто нет.
Она отвернулась к окну и после паузы спросила:
— Это… месть?
Я покачала головой:
— Нет. Это справедливость по-честному. Симметрия чувств и поступков.
Вы когда-то отказались поддержать моего ребёнка только потому, что он вам «не родной».
Теперь я имею право не брать на себя вашу старость по той же причине: вы больше мне не близкий человек.
Мы квиты.
Мы ещё немного поговорили. Я налила ей воды из графина, поправила подушку под спиной и позвала медсестру.
А потом ушла.
Без обещаний «я приду завтра».
И знаете что оказалось самым тяжёлым?
Не сам уход из палаты.
А то спокойствие внутри.
Мне было грустно и больно… но спокойно: впервые я поступила честно по отношению к себе – так же честно, как они когда-то поступили с нами.
Родственники отреагировали бурно.
— Ты бессердечная! — сказала по телефону сестра Тараса. —
Мама о тебе только хорошее говорит! А ты…
— Она может помнить обо мне всё что угодно, — ответила я спокойно. —
У меня тоже есть память.
— А ты бы хотела потом от сына такого отношения? Чтобы он так же поступил с тобой? — бросила она последний аргумент в надежде пробить броню совести.
Я посмотрела на Богдана в соседней комнате – он сосредоточенно собирал конструктор.
— Я бы хотела лишь одного: чтобы мой сын никогда от меня не услышал слов «твоя дочь мне чужая – помогать ей не буду».
Тогда у него просто не будет повода вести себя со мной так же.
На том конце повисло молчание… а потом короткие гудки оборвали разговор.
Дальше всё пошло своим чередом:
Ярину перевели в центр реабилитации,
позже она вернулась домой,
нашлись какие-то дальние родственники,
наняли сиделку за деньги,
подключились волонтёры…
Мир справился без того,
чтобы я положила свою жизнь на этот алтарь помощи свекрови.
Иногда я ей звонила,
иногда навещала —
редко,
не как «любимая сноха»,
а скорее как человек,
который однажды жил рядом
и теперь уже не может полностью вычеркнуть из памяти ту часть жизни.
Богдан пару раз ездил к ней вместе с Тарасом.
Возвращался задумчивый…
— Мам… — сказал он однажды тихо —
бабушка Ярина спросила меня:
не держу ли обиды за то,
что тогда сказала будто я ей никто…
А я ответил: «Уже не помню».
Это плохо – соврал?
Я провела рукой по его волосам:
— Ты вовсе не солгал… —
Ты просто выбрал жить дальше
и оставить прошлое там,
где ему место —
в прошлом.
Это их история –
не твоя…
Он облегчённо вздохнул
и пошёл делать домашку…
Теперь каждый раз,
когда слышу от кого-то:
«Вот ты сейчас помощь отказала –
а вдруг тебе это потом боком выйдет?» —
я улыбаюсь про себя…
Мир – это вовсе не бухгалтерская книга
с графами «долг» и «возврат».
Но есть одно чувство,
которое точно выходит боком —
это привычка жертвовать собой ради тех,
кто тебя своей никогда и не считал…
Нет –
я не горжусь тем,
что днём и ночью
не бросилась спасать свекровь…
Но стыда тоже нет…
Есть принятие:
мои силы ограничены…
И если выбирать между чужой «роднёй»,
которая когда-то отвернулась от моего ребёнка —
и этим самым ребёнком,
выбор очевиден…
Я больше уже не та девочка,
что мчится по первому зову
в чужую квартиру
с кастрюлей супа
и открытым кошельком,
потому что «так надо»…
Теперь я женщина,
которая однажды услышала:
«Твой внук нам чужой – мы помогать ему не будем»
– и запомнила этот урок…
Только теперь цитата звучит иначе:
«Ваши беды мне чужие…
Своих хватает».
А вы как считаете?
Где проходит граница между искренней помощью
и использованием доброго человека под удобный случай?
