Рекламу можно отключить
С подпиской Дзен Про она исчезнет из статей, видео и новостей
Шубу Марьяны мне вернули после похорон — аккуратно сложенную в пакет из-под какого-то модного магазина, словно внутри лежало не тридцатилетнее облако меха, а вечерний наряд.
— Забирай, Екатерина, — произнесла Ирина, поправляя на голове чёрный платок. — Твоя мама без неё никуда не выходила. И по размеру тебе подойдёт, и по праву дочери.
Я молча кивнула. Хотя давно уже мы с Марьяной были разными по комплекции, а уж по положению — тем более. Она всегда казалась мне женщиной из другого времени: в шубе, с аккуратной химической завивкой и губами цвета «как у артисток». А я — в кроссовках, пуховике и с вечным хвостом на затылке.
Пакет был чужой. Шуба — до боли своя.
Она пахла нафталином, церковным ладаном и чем-то ещё родным с детства — возможно, маминым кремом для рук.
Похороны уже отгремели — если вообще можно так выразиться. Все эти венки, очередь к гробу, чужие слёзы, которые ты обязана выслушивать несмотря на то, что сама ещё не осознала случившееся. К девятому дню я чувствовала себя выжженной свечой: пламя вроде бы есть, но внутри остался только растаявший воск.
Шубу я тогда спрятала в шкаф подальше от глаз.
Было не до неё. Да и вообще не до жизни.
В нашей семье эта шуба имела почти легендарный статус.
Марьяне её подарили в девяностые — те странные времена, когда кто-то тащил сумки с базара, а кто-то умудрялся обзавестись мехами. Отец тогда ещё был жив: трудился на заводе и подрабатывал «на стороне». Однажды зимой он принёс домой этот меховой трофей для мамы.
— Ты у меня будешь как княгиня! — сказал он тогда. — У всех куртки да пуховики, а у моей жены будет шуба!
Сначала она отнекивалась: мол дорого это всё да порвут в автобусе… куда мне? Но когда примерила перед зеркалом — замолчала.
В отражении стояла уже не просто бухгалтерша из конторы… а настоящая «княгиня», которой ей так хотелось быть хотя бы иногда.
С тех пор шуба стала почти членом семьи.
— Я пойду в шубе! — говорила она перед каждым выходом «в свет». — В пуховике я как уборщица выгляжу… А в шубе чувствую себя человеком!
В ней она ходила на юбилеи и свадьбы, появлялась в театре и даже однажды пришла на родительское собрание. После этого одноклассники долго перешёптывались: «Мать Екатерины как примадонна заявилась».
Со временем мода сменилась: появились парки и эко-меха… А её коричневый мех начал напоминать привет из эпохи сервантов со стеклом и польских сервизов за стеклом.
Мы с братом иногда пытались уговорить:
— Мам… ну купи уже нормальный пуховик!
— Мне тепло именно в этой шубе! — отрезала она. — Это единственная роскошь за всю мою жизнь!
Тогда я не понимала всей глубины этих слов…
После похорон делили мы вовсе не имущество – обязанности.
Кто будет договариваться с кладбищем? Кто позвонит батюшке? Кто займётся организацией поминок? У Марьяны особых богатств не было: двухкомнатная квартира в панельном доме да дача со скромным домиком из шлакоблоков… немного гривен на книжке…
Алексей сразу обозначил свою позицию:
— Я во все эти бумажные дела лезть не буду… У меня работа… Ты же знаешь…
Сделай всё как надо… потом разберёмся…
«Потом разберёмся» вообще стало семейной поговоркой среди мужчин…
Потом… Разберёмся…
А пока женщины пусть разбираются сами: по инстанциям бегают… справки собирают… платят…
Тётки дружно поддакивали:
— Екатерина у нас ответственная! Ей лучше знать…
Ей мама всё доверяла…
А мы люди простые – ничегошеньки в этих бумагах не понимаем…
На поминки пришли все. Плакали… вспоминали… говорили о том, как Марьяна всем помогала… как могла последнюю рубашку отдать…
Я слушала их речи и думала про себя: интересно… если бы мама знала заранее какие именно «рубашки» они припомнят после её смерти – может быть составила бы список?
Шубу мне передали уже под конец поминок – когда гости начали расходиться по домам.
Ирина бережно повесила пакет за ручку стула:
— Забери сегодня же… А то вдруг потеряется где-нибудь…
Это ведь вещь материнская… береги…
Я снова кивнула и донесла ту шубу до дома так бережно будто несла не пять килограммов меха… а весь груз маминой жизни длиной почти полвека…
Время текло дальше: сороковой день… девять месяцев… этот бесконечный календарь утрат – где каждая дата будто новый слой кожи содран…
Шуба висела там же – глубоко внутри шкафа…
Иногда я открывала дверцу… смотрела на неё… но ни надеть её сил не было – ни избавиться от неё тоже…
Будто мамины ладони всё ещё прячутся где-то глубоко в карманах…
Однажды зимой отключили отопление…
Старые батареи стояли холодные – точно те самые люди что обещали помочь… но исчезли без следа…
Я сидела дома закутавшись в два свитера… растирала руки… пока вдруг не вспомнила про ту самую шубу…
— Ну что ж ты теперь скажешь мне, мама? — пробормотала я вслух будто надеясь услышать ответ. — Спаси свою дочь хоть ты одна раз уж государство снова подвело…
Открыла шкаф…
Мех зашуршал тихо – словно старые газеты перелистывались сами собой…
Запах был тот же самый – смесь нафталина и чего-то очень личного…
Я набросила её поверх домашнего платья и мельком взглянула на своё отражение: усталая женщина с угловатыми плечами закутанная в мамины меха выглядела одновременно нелепо и трогательно…
Так хотелось сказать себе вслух:
— Ну что ж ты Леночка моя дорогая… держись! В жизни бывало хуже!
Руки сами полезли внутрь карманов – старая привычка заложенная мамой: она всегда что-нибудь туда прятала – носовой платочек или билетик автобусный или чек какой-нибудь ненужный…
И вдруг пальцы наткнулись на бумагу…
Не мягкий платок или фантик от конфеты – нет! Это был плотный сложенный пополам конверт!
Сердце подпрыгнуло как у школьницы нашедшей записку между страниц дневника…
Я достала его осторожно…
Простой белый конверт без маркировок или адресата…
На нём знакомый почерк:
«Екатерине. Открыть после моих похорон».
