Ганна побледнела уже по иной причине: она смотрела на владельца и не могла понять, зачем он произнёс это вслух. Ведь она просила…
Неделей ранее, когда Данило, её сын, приехал к ней домой и сказал: «Мама, тебе не стоит больше работать. Я справлюсь сам», — она ответила: «Мне важна не работа. Мне нужно понять людей. И осознать, что именно ты построил».
Она настояла на своём.
— Я всего на один день, Данило. Один. Без должностей. Без “мать владельца”. Хочу увидеть, как здесь относятся к тем, кого не боятся.
Он долго молчал. Потом нехотя согласился и добавил:
— Если хоть кто-то тебя обидит — я приеду.
Она тогда улыбнулась:
— Никто не посмеет, это ведь клиника.
Но снова ошиблась.
Теперь она находилась в комнате охраны и испытывала странное чувство вины за сына: за то, что ему приходится вмешиваться, защищать её и объяснять очевидное.
Однако Данило вовсе не выглядел смущённым. Он был спокоен.
И очень опасен.
— Дмитрий, — произнёс он ровным голосом. — Вы уволены. Немедленно. И я лично прослежу за тем, чтобы вы больше нигде не руководили коллективом. Потому что вы не лечите — вы калечите. Пусть ваши руки хирурга — но разум ваш искалечен.
Главврач попытался возразить.
— Данило… пожалуйста… — прошептал он с мольбой в голосе. — Это была ошибка… минутная слабость… Я всё исправлю… Я просто…
— Вот именно, — спокойно перебил его владелец клиники. — Вы даже не удосужились узнать, кто перед вами стоит. И потому позволили себе то поведение.
Он сделал короткую паузу — тяжёлую и напряжённую.
— А знаете, что пугает больше всего? — продолжил он после паузы. — Что если бы это была не моя мать… вы поступили бы точно так же. И никто бы вас тогда не остановил.
Дмитрий дрожал всем телом; его халат казался уже не белым, а серым клочком бумаги на грани разрыва.
— Я… я попрошу прощения… — пробормотал он и повернулся к Ганне. — Простите меня… пожалуйста…
Ганна смотрела на него и вдруг поняла: ей совсем не нужны его извинения сейчас. Потому что дело было вовсе не в раскаянии – а в страхе перед последствиями.
— Не мне извиняйтесь, — тихо сказала она ему в ответ. — Себе потом объясните: как вы до этого дошли?
Данило кивнул охраннику:
— Сохраните запись с камер наблюдения. Копию отправьте мне лично.
Затем повернулся к матери:
— Мама… поехали домой.
Ганна хотела было сказать «не стоит волноваться, я доработаю смену». Хотела – по привычке быть удобной для всех вокруг… Но увидела в глазах сына вовсе не просьбу – приказ с оттенком заботы и любви.
И лишь молча кивнула в ответ.
В холле сотрудники стояли словно окаменевшие фигуры: кто-то отводил взгляд в сторону; другие смотрели на Ганну так внимательно и растерянно – будто только сейчас поняли: даже у уборщицы есть имя… есть жизнь… есть сын – способный за неё постоять без колебаний.
Когда они проходили мимо стойки администратора, девушка тихо произнесла:
— Ганна… простите нас…
Женщина остановилась:
— За что? – спросила она спокойно.
— Мы… – девушка покраснела от стыда – Мы видели утром всё… но промолчали…
Ганна посмотрела на неё усталым взглядом:
— Молчание тоже выбор… Надеюсь сегодня вы это осознали…
И пошла дальше без оглядки.
На улице было зябко от ветра – но воздух казался честнее того блеска холла клиники внутри здания. Данило открыл ей дверцу машины со стороны пассажира; помог сесть внутрь; затем сам занял место водителя за рулём автомобиля.
Некоторое время они ехали молча под шум мотора и улиц города…
Потом он негромко сказал:
— Прости меня…
Ганна повернулась к нему:
— За что?
Он чуть опустил глаза:
— За то… что думал будто деньги решают всё… А оказалось – даже под моей крышей могли унизить мою мать…
Она долго смотрела сквозь окно машины вдаль улицы… Потом проговорила тихо:
— Я обиделась не за себя лично, Данило… А за то… что для них такое отношение стало нормой…
Он крепче сжал руль обеими руками:
— Я это изменю… обязательно…
Она посмотрела прямо перед собой и сказала уверенно:
— Изменишь… Только делами докажи это – а не словами…
Данило утвердительно кивнул головой без лишних слов…
И именно тогда Ганна впервые за много лет ощутила внутри себя совсем другое чувство: ни унижение… ни страх… а спокойную уверенность в себе и своём праве говорить вслух правду…
Потому что страшнее ведра с грязной водой были вовсе не мокрые волосы после уборки…
Страшнее всего было ощущение того момента,
когда ты моешь полы —
и одновременно стираешь самого себя…
А как считаете вы? Меняется ли человек после наказания?.. Или только тогда,
когда вдруг осознаёт —
что мог бы швырнуть ведро кому угодно —
и считал это нормой?..
