— Фу, навозница пожаловала! Не пускайте её в зал! — раздался чей-то насмешливый голос у входа, и почти сразу его подхватил дружный хохот, словно заранее договорились.
Я застыла на пороге ресторана, не сразу осознав, что речь идёт обо мне.
О моём платье. О сапогах, которые я до блеска вычистила щёткой. О руках, пахнущих не духами, а хозяйством — сколько ни мой их, а запах земли всё равно остаётся под кожей, как память о доме.
— Ты только посмотри… — протянула двоюродная сестра. — Она и вправду так пришла.
— Ну это же… — лениво отозвался мужской голос. — Село. У них там это считается «парадным».
Я могла бы просто повернуться и уйти.
Могла бы не слушать их насмешки и не ловить взгляды, в которых я была не человеком, а случайной грязью на белоснежной плитке.
Но в моей сумке лежал платок. Тот самый — с васильками по краю. Я держала его пальцами так же бережно, как держат руку того, кого уже нет рядом.
Я пришла сюда не ради них.
Я пришла к ней.
В автобусе было душно и пахло мокрой одеждой. Я ехала из своей деревни в город с пакетом пирожков на коленях — не потому что «деревенская», а потому что так учила Марта: «С пустыми руками в дом не ходят. Даже если этот дом — ресторан».
Марта всегда смеялась над словом «ресторан», будто оно из другого мира или кинофильма.
— Леся, — говорила она мне всего месяц назад, когда я заезжала к ней после смены, — ты их не слушай. Они городские: у них всё по каблукам меряется. А жизнь ведь по-другому считается… по тому меряется она, кто тебе ночью воды принесёт, если плохо станет.
Тогда она ещё была жива.
Сидела на кухне в своей старенькой кофте с растянутыми рукавами и помешивала ложкой чай так задумчиво, будто перемешивала судьбу вместо сахара.
Я тогда даже представить себе не могла, что через месяц буду ехать на её поминки.
И уж точно не думала о том, что устраивать их будут в ресторане.
«Чтобы достойно», написала мне Татьяна — дочка Марты из города: ухоженная женщина с голосом вечного одолжения.
«Достойно» для них означало дорого и без посторонних глаз.
А я для них оказалась именно такой — лишней.
Когда Марта слегла окончательно, все городские родственники приехали разом. На полчаса максимум.
Татьяна зашла в комнату с видом проверяющего инспектора: оглядела всё вокруг и произнесла:
— Мамочка… ну ты держись пока. Мы тебе сиделку наймём…
Разумеется, никакую сиделку они так и не нашли.
Потому что «дорого». Потому что «в деревне все воруют». Потому что «может ещё обойдётся».
А той ночью Марта позвала меня едва слышным голосом:
— Леся… ты ведь меня одну не оставишь?
И я осталась рядом с ней до конца.
Работая продавщицей в райцентре: вставала затемно к пяти утра; ехала маршруткой; вечером спешила к бабе; ночевала у неё; утром снова возвращалась на работу. Варила ей кашу; ставила воду у кровати; перестилала постель; прислушивалась к её дыханию ночами. Иногда она просыпалась среди ночи и долго смотрела на меня взглядом человека между сном и явью — будто боялась поверить своему счастью:
— Почему ты такая хорошая? Я же тебе ничего толком дать-то не смогла…
— Бабушка… хватит уже об этом… Ты мне жизнь подарила. Этого достаточно…
А родня из города звонила раз в неделю:
— Ну как она? — спрашивали они ровным тоном метеосводки по радио…
Я отвечала откровенно каждый раз,
И слышала облегчённое: «Ну пока держится».
А значит можно дальше никуда не ехать…
Нет-нет да и силы мои тоже заканчивались…
Бывало выйду ночью за сарай поплакать украдкой от неё – чтобы бабушка ничего не услышала – но даже слёзы были какие-то усталые: будто сил нет плакать по-настоящему…
Злилась тогда на всех сразу: на Татьяну; на сестёр двоюродных; на бывшего мужа Богдана – ушёл ведь когда-то «в город за новой жизнью» да так больше ни слуху ни духу… Злилась даже на себя – за то что снова всё тащу одна…
Но потом возвращалась домой…
И Марта спрашивала:
— Где была?
— Да вышла немного… воздухом подышать…
— Ага… воздухом… В два часа ночи… Ну-ну…
И я понимала: она всё прекрасно понимает… Просто молчит… Ей мои слёзы были ни к чему… Ей нужно было только одно – чтобы я была рядом…
Когда Марта ушла из жизни – Татьяна приехала неожиданно быстро…
Зашла прямо в обуви… И первым делом спросила:
— Где бумаги?
