— Какие документы? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
— Леся, не начинай, — Татьяна ответила тоном взрослого, уставшего от детских капризов. — Паспорт, пенсионное удостоверение, свидетельство… всё нужно. Надо оформлять.
Она даже не произнесла: «мамы больше нет».
Просто сказала: «надо оформлять».
Татьяна умела превращать утрату в бюрократию.
Затем она кому-то позвонила и громко произнесла:
— Да-да, всё решено. Завтра в ресторане. Как положено. Люди придут. Не в этой же… — она оглядела помещение, — обстановке.
«Обстановка» — это был дом Марты. Тот самый дом, где пахло хлебом и травами, где руки были всегда тёплыми и ласковыми. Здесь я научилась не бояться темноты: Марта говорила мне тогда — «Темнота — это просто ночь, а не конец света».
А для них теперь это была просто «обстановка».
Платье я подготовила сама.
Не потому что не могла позволить себе другое — за год я научилась откладывать деньги. Просто это платье я сшила своими руками по ночам, когда Марта уже спала. Из простой ткани: неброской, но изящной. С длинным рукавом — чтобы руки были прикрыты. С поясом на талии — чтобы фигура оставалась женственной, а не казалась усталой и потёртой.
Марта однажды провела пальцами по ткани и сказала:
— Красота какая! Настоящая барышня.
— Какая ещё барышня, баб?
— Не спорь со мной! — строго подняла палец она. — Ты у меня барышня. А они пусть хоть треснут от зависти.
Я тогда смеялась от души.
А теперь ехала в этом платье на поминки и думала: «Бабушка… они треснут или я?»
У входа в ресторан стояла Татьяна. Рядом толпились двоюродные родственники с жёнами и какие-то мужчины в дорогих куртках. У всех лица были печальными ровно настолько, насколько требовал случай. И каждый держал телефон в руке.
Я подошла ближе и поздоровалась первой.
— Ого, пришла-таки! — бросила Татьяна и тут же повернулась к кому-то из гостей: — Это Леся. Она живёт в селе… Понимаете сами…
Как будто я была не человек даже, а строчка из анкеты.
И тут раздалось:
— Фу ты! Навозница пожаловала! Не пускайте её внутрь!
Мужчины захохотали первыми; кто-то из женщин подхватил веселье; особенно громко смеялась Мелания — моя двоюродная сестра по материной линии, та самая Мелания, что раньше списывала у меня контрольные работы в школе и потом всем рассказывала о том, какая я тупая деревенщина.
Я замерла на месте; внутри всё стало тяжёлым камнем.
— Навозница? — переспросила я едва слышно.
Мелания скривилась:
— А как ещё тебя назвать? Ты же там… ну с коровами своими возишься да грядки копаешь… А мы здесь живём нормально. Среди людей приличных!
Я перевела взгляд на Татьяну:
— Вы ведь сами меня звали?
— Ну… понимаешь… всё-таки это… мероприятие… Тут… формат определённый… — она бросила взгляд на моё платье снизу вверх.
Формат…
Марте устраивали прощание… а у них был «формат».
— Я пришла попрощаться с ней,— тихо сказала я.— Больше мне ничего не нужно.
— Ну так попрощайся и… иди уже,— Татьяна махнула рукой к выходу.— Сама понимаешь… люди могут неправильно воспринять…
Я усмехнулась:
— Люди чего именно понять не смогут? Моего платья? Или самого факта моего существования?
Богдан подошёл ближе ко мне – сын Татьяны – и прошептал почти неслышно:
— Леся… ну хватит уже устраивать сцены… Тут взрослые собрались… Ты сейчас испортишь всё…
Я посмотрела на него – перед глазами всплыл вечер годичной давности: Марта просит воды среди ночи – а он выкладывает сторис о том, как отдыхает с друзьями в ресторане…
Взрослые люди…
— Я ничего не устраиваю,— ответила спокойно.— Я просто хочу войти внутрь попрощаться как человек…
Татьяна резко оборвала:
— Нельзя! Сиди где-нибудь там… на летней террасе!
В марте месяце – на террасе…
Я развернулась молча и пошла туда сама – не потому что проглотила обиду или уступила им волю – просто мне было важно сохранить достоинство Марты до конца; важно было удержаться от вспышки гнева ради неё самой…
На террасе было зябко: металлические стулья холодили сквозь одежду; столы пустовали; только пепельница стояла одиноко у стены; ветер играл бумажной салфеткой так бережно – будто кто-то вытирал слёзы невидимой рукой…
Я присела за столик и достала платочек с васильками из сумки…
И вдруг руки задрожали сами собой…
Не от холода…
От унижения…
От того чувства несправедливости – когда приезжаешь проститься с самым близким человеком… а тебя выставляют за дверь как ненужную вещь только потому что ты «не вписываешься»…
Сидела молча… думала про себя: бабушка моя родная… что бы ты сейчас сказала?
И словно услышала её голос внутри себя:
«Не бойся… Спокойно… Всё станет так как должно быть.»
Минут через двадцать дверь ресторана распахнулась настежь – на пороге появился мужчина в сером пальто с кожаным портфелем под мышкой…
