И она поняла: проявив сочувствие, невольно уступила часть своей внутренней высоты, с трудом завоеванной в бесконечных спорах и молчаливых битвах.
— Пошли уже. Поешь — и дуй отсюда! — бросила она с показной небрежностью. Грубое «дуй» прозвучало неожиданно для неё самой, но именно эта резкость подействовала на него успокаивающе. Он молча поплёлся за ней на кухню, уселся за стол и начал есть. При этом в голове крутились мысли: «Все верно. Любви нет — значит, и жизнь будто остановилась. Уже давно всё это ушло. Что осталось? Одна лишь инерция. Но как долго можно держаться только на ней? Сколько еще терпеть, подстраиваться, изображать? Да ведь не люблю я её! Это плохо? Это стыдно? Может быть… Но хотя бы себе я могу признаться честно? Уходить надо было давно. Почему тянул до сих пор? Зачем? Сейчас допью чай — и уйду. Пока к Денису переберусь, он один живёт, у него однушка. Буду жить свободно, сам по себе: без притворства, без объяснений и оправданий. Наконец-то».
В кухне её не оказалось — и это тоже показалось ему добрым знаком: спокойным, обнадёживающим. Обычно после очередного разговора о разводе она стояла между плитой и мойкой, обняв себя руками, глядела на него жалобно и зависимо — от этого у него внутри всё сжималось; еда становилась противной.
А сейчас она находилась в комнате одна и с помощью своей развитой фантазии преподавателя литературы представляла себе: его уже нет рядом вовсе; он ушёл навсегда; она осталась одна-одинёшенька среди тишины. Ни звука вокруг… И если что-то нарушит эту тишину — то только её собственные шаги или прикосновение к предметам.
Она подошла к его чертёжному столу и слегка потянула пальцем рейсшину — раздался тонкий дрожащий звук… звук одиночества, покинутости… тоски по чему-то утраченному навсегда. «Нет-нет… этого звука больше не будет», — убеждала себя мысленно она. «Потому что стола самого не останется здесь — он его заберёт с собой». Без стола ему нельзя было обойтись… На полу останется пустота да квадратные отпечатки ножек: раз-два-три… четыре… А куда же он пойдет со своим столом?
Воображение рисовало ей картину: высокий худощавый человек с лысиной тащит по промозглой осенней улице тяжёлый стол… Одинокий силуэт сгибается под грузом дерева… Её охватывало мучительное сострадание к нему… «К нему!» — поспешила уточнить про себя шепотом женщина, чтобы не дать волю признанию в том, что жалеет сейчас не только его… но прежде всего себя саму.
Себя такую беспомощную в одиночестве: никому ненужную со своими старательно приготовленными завтраками и ужинами; с глазами когда-то ярко-голубыми, а теперь увядшими под сетью морщинок…
Она резко втянула воздух грудью — словно захлебнулась им от боли — и вдруг зарыдала обречённо… безутешно… как человек потерявший самое дорогое.
На спинке стула висел его пиджак. Она бросилась к нему лицом вперёд, прижалась щекой к ткани… жадно вдохнула запах дома… родной запах будней… семьи…
Он вышел из кухни растерянный от увиденного зрелища… Остановился на пороге… Глядя на то, как она судорожно прижимается к его одежде руками, подумал раздражённо: «Ну вот ещё придумала себе занятие…» Но тут же ощутил прилив стыда за свои мысли – за привычку относиться к ней пренебрежительно.
«Да ведь это я виноват во всём! – внезапное раскаяние накрыло его волной – сильное до боли в груди.– Если бы рядом с ней тогда оказался кто-то настоящий – умный мужчина со стержнем внутри! Да разве стал бы он слушать её детские глупости?! Разве сидел бы в скверике да ел мороженое в ожидании окончания аборта?! Это же ты был тогда – двадцатидвухлетний дурак! Радовался простоте решения – надо же! “Простой способ” избавиться от младенческого плача!.. Ах ты идиот! Скотина!.. Как ты боялся тогда этих пеленок!.. А зато как любил водить её по клубам!.. Млел от счастья каждый раз, когда кто-нибудь из пацанов шептал вслед: “Вот это девчонка…”»
