Фигура — загляденье! А ножки какие! Тут уж не поспоришь. В свои двадцать она выглядела настоящей богиней. Шли по улице — не только мужчины, даже женщины провожали её взглядами.
Она отстранилась от пиджака, поднялась, поправила волосы, заметила его и с холодком в голосе спросила:
— Чего застыл?
— Да так… только что зашел, — соврал он с благородным видом, снова поддавшись очарованию своей молодой жены, воспоминания о которой вдруг всплыли в памяти с поразительной ясностью.
Но теперь перед ним стояла уже не та стройная девушка с румянцем на щеках и озорными глазами. Перед ним была уставшая женщина, лицо которой кое-где подправлено косметикой и лишь отдалённо напоминало ту, кем он когда-то восхищался и кого любил.
— Спасибо за ужин, — произнёс он сухо, постепенно приходя в себя. Затем шагнул к чемодану.
— Постой! — донёсся до него её дрожащий голос. — Ну куда ты сейчас? Ночь ведь на дворе… Куда ты пойдёшь?
— Найду куда, — бросил он и решил больше не оборачиваться. Но всё же взглянул через плечо. Она обняла себя за плечи, прикусила губу; глаза её были затуманены слезами.
— Подожди до утра… До утра… — повторяла она настойчиво. — А утром уже… Ну зачем ты рассказал мне про свой проект? Зачем? — проговорила она с обидой в голосе, будто уличив его во лжи: мол, вовсе он не собирался уходить сейчас, просто хотел вызвать жалость к себе из-за провала. И поскольку ей очень хотелось верить именно в это объяснение своей слабости к нему в тот момент — она поверила этой горькой самообманной версии.
А он не мог вынести её страдальческого выражения лица, сбивчивого голоса и слёз. Ему было немыслимо представить себе: вот так взять да оставить её одну в пустой квартире и захлопнуть за собой дверь. Ведь она всегда относилась к нему по-доброму: сочувствовала его поражениям, радовалась успехам; заботилась о нём — чтобы был накормлен, опрятен; лечила его во время болезней… Нет уж. Оставить её одну сейчас он просто не мог: совесть бы замучила.
— Хорошо,— сказал он наконец.— Уйду утром… если тебе так надо.
— Утром… утром… — повторяла она почти облегчённо. И по тому оживлению в голосе он понял: она надеется на то же самое утро как на спасение – что никуда он тогда всё-таки не уйдёт.
Раздосадованный собственной мягкотелостью, он заперся в ванной и стал под душем намыливаться. Возился там долго – пока она не окликнула его своим обычным полукапризным тоном:
— Эй! Ты скоро?
— Да что ты пристала? Сейчас выйду! Чёрт знает что творится! Даже помыться спокойно нельзя! — буркнул он раздражённо.
— Всё-таки какой же ты грубый человек… Эгоист! — выкрикнула она жалобно.
— Ну вот опять началось! — рявкнул он раздражённо уже из ванной комнаты и вышел оттуда даже не взглянув на неё.
Жизнь вновь закрутилась по привычному кругу со скрипом и натужностью.
Засыпая той ночью каждый думал про себя: «Господи… ну разве можно так жить дальше? Когда же всё это закончится? Ведь нет никакой любви между нами… ничего нет – одна лишь глупая привычка держит нас вместе. Но что именно держит?.. Что?»
Он уснул первым. Она ещё лежала без сна и заметила чемодан на полу – раскрытый настежь посреди комнаты словно ухмылялся ей нагло и беспощадно своей пустотой. Не выдержав этого зрелища, она поднялась с постели и босой ногой хлопнула крышку чемодана вниз.
Утром они молча собрались каждый по своим делам – как ни в чём ни бывало. А когда Оксанка вернулась домой в обед с пакетом тетрадей наперевес – чемодана уже не было…
Долго стояла она у того места посреди комнаты – прямо в обуви – прислонившись плечом к дверному косяку. За пару минут перед глазами пронеслись все их годы вместе – все двадцать лет отношений промелькнули как кадры старого фильма. Всё было ошибкой… И переиграть эту жизнь заново уже невозможно: другого человека рядом тогда просто не оказалось бы – того самого человека, который смог бы отговорить её от рокового решения…
А кто знал тогда? Другие ведь делают аборты десятками или рожают одного за другим без раздумий… А она…
За что ей всё это?
Потом медленно добралась до кресла у окна, опустилась туда тяжело; обняв голову руками и согнувшись пополам всем телом – дала волю слезам…
