Он потянулся за графином, и его рука едва заметно дрожала. Он испытывал страх — не передо мной, а перед тем, что могло произойти: огласка, раздел имущества, потеря статуса кормильца и главы семьи.
Я внимательно смотрела на него. Передо мной стоял не властный мужчина, каким он всегда хотел казаться, а растерянный человек, словно ребёнок, привыкший быть центром мира и не понимающий, почему вдруг всё пошло не по его правилам.
— Нет, Алексей, — произнесла я спокойно. — Всё кончено. Я больше не верю твоим словам. И давно уже не верю тебе самому. Завтра я подам заявление в суд. А сегодня — я уезжаю. Маричка сейчас у мамы. Мы больше здесь не живём.
Я взяла со стола папку с бумагами и направилась к выходу.
— Зоряна! — выкрикнул он с порога веранды. В его голосе звучала уже не злость, а отчаяние. — Подожди! Мы можем всё обсудить! Дачу… я снова оформлю её на нас!
Я остановилась на пороге и обернулась.
— Мне не нужна дача, Алексей. Мне нужна моя жизнь. Та, что принадлежит мне самой.
Я вышла за калитку с одной лишь сумкой и папкой в руках. Шла по пыльной дорожке садового товарищества к остановке автобуса и ни разу не оглянулась назад. Позади стояла гнетущая тишина — без криков и суеты.
Сразу после этого я направилась к маме в Ирпень. Маричка бросилась ко мне с объятиями и слезами на глазах. Я рассказала ей всё настолько честно, насколько могла себе позволить тогдашняя ситуация. Мама молча качала головой — но дочку от меня не отстранила ни на минуту. Той ночью я лежала без сна на раскладушке в гостиной у мамы — но это было уже другое бессонное состояние: впервые за долгое время я ощущала себя настоящей — словно из тени вдруг стала телом.
На следующий день Алексей начал названивать: сначала раздражённый до ярости, потом умоляющий о прощении. Обещал «всё исправить», предлагал переписать половину дачи и квартиры на меня, обещал материальную поддержку… «Только не разводись». Я молчала и после десятого звонка заблокировала номер.
Заявление о разводе было подано мною первой. Через неделю он подал встречное: хотел признать меня «недостойной женой» и оспорить раздел имущества. Началась затяжная борьба через суды: его адвокат был напористым до грубости; мой же — спокойным профессионалом с вниманием к деталям; нашёлся он благодаря моим скромным накоплениям.
Я предоставила все документы по даче в Смеле; судья явно смотрела на Алексея неодобрительно: его версия о «семейном бизнесе» рассыпалась при выяснении того факта, что кредит был потрачен им исключительно на автомобиль для себя лично.
Но неожиданно подвёл свидетель: Михаил позвонил мне сам после получения повестки:
— Зоряна… извини старика… Сын приезжал… сказал твой муж угрожает проблемами зятю по работе… Не хочу лезть…
Я поняла сразу: Алексей нашёл способ оказать давление даже здесь… Самое веское доказательство совместного ведения хозяйства исчезло вместе со свидетелем… Без него доказать фиктивность дарственной стало почти невозможно… Судебная тяжба могла затянуться надолго…
Я приняла трудное решение: отказаться от претензий по даче… Сосредоточиться только на квартире…
Это был горький компромисс… Я оставляла ему свой садик-убежище… Но покупала себе свободу… И он это понял…
Понимая риск проиграть дело по квартире (а значит выплатить крупную сумму), Алексей согласился на мировое соглашение… Квартира осталась за ним; мне выплатили компенсацию за мою долю… Не полную рыночную стоимость — но весьма значительную сумму…
Этих денег хватило для первого взноса по ипотеке маленькой однокомнатной квартиры где-то на окраине Одессы…
Развод оказался тяжёлым испытанием… Не столько юридически (хотя бумажной волокиты хватало), сколько эмоционально…
Бывали ночи, когда просыпалась в тревоге: «А вдруг ошиблась? А если разрушила семью? А если Маричка никогда меня не простит?» Я звонила ей посреди ночи; она плакала в трубку:
— Мама… когда всё это закончится?
И тогда я чувствовала себя самой худшей матерью…
После развода Алексей пытался влиять на Маричку через подарки и слова… Водил её в дорогие кафе… Говорил:
— Мама разрушила семью из-за денег…
Она возвращалась ко мне с новыми вещами и тяжёлым взглядом…
Однажды сказала:
— Папа говорит ты отобрала у него половину дома…
Я присела рядом:
— Маричка… мы купили этот дом вместе с папой… На мои деньги тоже… Когда люди расходятся — они делят то общее имущество, что нажили вдвоём… Я ничего у него не забирала силой… Просто взяла то, что принадлежало нам обеим – тебе и мне – чтобы мы могли жить отдельно…
Папе больно признавать свою нечестность с дачей – ему легче обвинять меня…
Ты имеешь право злиться – даже на меня…
Ты имеешь право любить папу…
Но знай одно – я люблю тебя больше всего…
И сделала это только потому что больше так жить нельзя было – как будто меня нет вовсе…
Она долго молчала.
А потом обняла.
Не сказала ни слова.
Но этого было достаточно.
Прошло почти два года.
Мы с Маричкой живём вдвоём в нашей маленькой квартирке.
Тесновато – зато своё.
Работаю бухгалтером.
Недавно повысили зарплату – теперь получаю пятьдесят тысяч гривен.
Ипотека ещё лет двадцать впереди…
Алексей видится с дочерью по выходным…
Отношения между ними непростые…
Он так никого больше себе не нашёл…
Живёт там же – в нашей бывшей квартире…
Иногда привозит Маричку домой…
Стоит у подъезда…
Смотрит молча…
На мою дверь…
С чужими цифрами…
О чём думает?
Не знаю…
И знать уже не хочу…
Дачу видела однажды случайно – проезжая мимо автобусом…
Розарий исчез…
На его месте стоит громоздкая деревянная беседка…
Пустая какая-то…
Неловкая…
В груди кольнуло лёгкое чувство грусти…
Как будто увидела старую фотографию чужой жизни…
Утро.
Шесть тридцать.
Просыпаюсь первой.
Тишина вокруг другая теперь —
не давящая,
а спокойная,
наполненная звуком кипящего чайника…
Маричка спит за тонкой перегородкой…
Наливаю себе кофе…
Не тороплюсь…
Сажусь у окна…
Смотрю во двор —
серый,
с голыми деревьями…
Кофе горячий,
горчит чуть-чуть —
и я чувствую вкус этого кофе —
просто вкус кофе,
без страха,
без напряжённого ожидания шагов из коридора,
без гаданий —
что принесёт сегодняшний день…
Это ли победа?
Нет.
Это ли поражение?
Тоже нет.
Это просто моя жизнь.
Та самая,
что началась вовсе не тогда,
когда я подала документы ему в руки —
а утром следующего дня —
когда проснулась
и поняла:
больше никому ничего доказывать
не нужно —
ни ему,
ни себе,
никому вообще.
Допиваю кофе.
Маричка просыпается.
Слышу её шаги из-за стены:
— Мамочка! Что будет на завтрак?
— Что захочешь, зайчик мой,— отвечаю ей тихо
и улыбаюсь сама себе…
