Эти слова, брошенные ей вслед, словно острый гарпун, настигли уже у самого лифта. Она не обернулась — на это просто не осталось сил. Елена стояла на тускло освещённой лестничной площадке, прижимая к себе одной рукой сонную пятилетнюю Еву, а другой до боли в пальцах сжимая пластиковую ручку видавшего виды чемодана. За массивной дверью с обивкой под дорогую кожу остался весь её прежний мир. Точнее — его мир, в котором ей отводилась роль красивого и полностью бесправного элемента интерьера на протяжении десяти лет.
— Ну и катись! Уходи! Только кому ты теперь нужна — без жилья и с ребёнком! — донёсся до неё крик мужа…
«Кому ты нужна?» — глухо отдавалось в голове, смешиваясь с пульсацией крови в висках. Это было не вспышкой гнева. Дмитрий не кричал тогда. Он произнёс это спокойно, почти равнодушно — как выносится приговор без права на апелляцию. Он стоял в проёме их роскошной прихожей в дорогом домашнем костюме, и на его ухоженном лице не дрогнул ни один мускул.
Вот что пугало больше всего: его жестокость была не вспыльчивой, а хладнокровно выверенной — как программа, по которой функционировала вся их семья.
Последней каплей стал пустяк. Она просто сказала, что хочет записаться на курсы по акварели. Не просила денег — нашла бесплатные онлайн-занятия. Хотела всего лишь час в день посвятить себе вместо бесконечного выбора новых подушек для дивана. Он слушал молча, помешивая ложечкой свой протеиновый коктейль.
Затем поднял взгляд: глаза были холодными и пустыми. «Ты совсем рехнулась? — произнёс он тоном учителя, объясняющего очевидное ученику с отставанием в развитии. — Какая ещё акварель? Твоя задача — дом, ребёнок и внешний вид такой, чтобы мне за тебя не было стыдно. Если тебе нечем заняться — я найду тебе дело».
В тот момент внутри Елены что-то оборвалось окончательно. Та тонкая нить надежды, что когда-нибудь он увидит в ней личность, лопнула со звуком натянутой струны под напором безысходности. Не говоря ни слова, она пошла в спальню, достала старый чемодан с антресолей и сложила туда вещи Евы и пару своих кофт. Всё остальное: полные гардеробные платьев по его выбору и украшения от него же – принадлежало не ей лично; это был антураж.
Теперь она стояла перед лифтом с двумя тысячами гривен в кармане – всё до копейки собранное из тайных заначек за годы жизни рядом с ним. Телефон казался бесполезным предметом – кому звонить? Матери уже пять лет как нет в живых; отец после её смерти угас тихо через два года… Оставались подруги.
Она набрала Наталью – ту самую близкую из всех.
— Наташ… я ушла от Дмитрия… — выдохнула она дрожащим голосом.
На другом конце повисло тяжёлое молчание.
— Опять? — голос подруги звучал устало до предела и раздражённо одновременно. — Лен… ну ты серьёзно? Ночь же! Куда ты собралась? У меня у самой Тарас с температурой лежит да ещё свекровь приехала – спит прямо на диване! Давай так: сделай глубокий вдох… возвращайся домой… извинись…
— За что мне извиняться?!
— Да хоть за что-нибудь! Просто скажи «прости»! Дмитрий ведь нормальный мужик: умный, при деньгах… не пьёт же он у тебя там или бьёт? Думаешь у других лучше? Мой вот вчера опять всю зарплату спустил на свою дурацкую рыбалку – ничего страшного! Живу ведь как-то… Переживёшь – успокоишься потом… Не сходи с ума!
Елена молча отключила звонок.
С неожиданной ясностью она осознала то, чего раньше будто бы не замечала: все эти годы подруги вовсе не сочувствовали ей… Они завидовали ей – внешнему блеску её жизни – совершенно игнорируя цену этой позолоты.
Оставался последний номер… Мавра.
Двоюродная сестра матери – одинокая пенсионерка из старенькой хрущёвки на конечной троллейбусной остановке… С момента последней встречи прошло больше десяти лет… Позвонить ей означало признать собственное поражение вслух: «Я потерпела крах». Но Ева во сне начала тихо постанывать от холода сквозняка…
— Алло? — раздался дрожащий незнакомый голос…
