— Мавра? Добрый день… Это Елена, дочка Виктории…
На другом конце провода повисла пауза. Затем голос стал мягче, но в нем слышалась тревога, а не радость.
— Елена? Родная… Что случилось?..
Спустя полтора часа, после поездки в почти пустом автобусе, пропахшем соляркой и сырой одеждой, они стояли у двери ее квартиры. Маленькая, заставленная старой мебелью комната пахла корвалолом, пылью и какой-то кислинкой, от которой першило в горле.
Мавра — сухонькая женщина с выцветшими глазами — не бросилась обнимать. Она лишь взглянула на спящую Еву, потом на Елену, тяжело вздохнула и произнесла:
— Ну что ж… Раз пришли — заходите. Диван там. Он не раскладывается. Уместитесь как-нибудь.
Так начался новый этап.
Жизнь на самом дне.
Дни сливались в однообразную серую массу. По утрам Елена просыпалась с болью в спине на продавленном диване и шла на кухню. Там Мавра уже сидела с чашкой жидкого чая и смотрела в одну точку. Разговоров почти не было.
Их совместное существование напоминало глухое напряжение. Елена ощущала себя лишней — обузой и нахлебницей — и каждый вздох Мавры будто подтверждал это ощущение, даже если она сама того не хотела.
Она пыталась устроиться хоть куда-нибудь: обходила офисы, магазины, склады. Ее диплом экономиста за десятилетие без практики вызывал лишь насмешку. «Не работали десять лет? А чем занимались?» — спрашивала молоденькая сотрудница отдела кадров с плохо скрытым презрением. «Домохозяйничала», — отвечала Елена и чувствовала себя окаменелым экспонатом из прошлого века. А фраза «у меня пятилетняя дочь» окончательно ставила крест: «Мы вам перезвоним». Но звонков так и не поступало.
Через неделю Дмитрий нанес следующий удар — хладнокровно и расчетливо, словно делал очередной ход в шахматной партии. Позвонила заведующая детским садом: ее голос был холоден как лёд. Она сообщила, что отец ребенка оплатил год вперед и подал официальное заявление вместе со справкой от известного психотерапевта города о том, что мать эмоционально нестабильна и контакт с ребенком следует ограничить. Прав он у нее не отбирал — просто запретил передавать девочку матери без его разрешения. Он замыкал ее в четырех стенах, лишая последней надежды найти работу…
Но настоящее дно оказалось глубже того места, где она его ожидала найти: оно наступило в кабинете районного инспектора по делам несовершеннолетних. Дмитрий написал жалобу туда тоже: грамотно составленный документ утверждал, что мать увезла ребенка «в неизвестном направлении», проживает у пожилой родственницы в «неподобающих условиях», не имеет дохода и тем самым причиняет ребенку психологический вред.
Инспектор — женщина с усталым лицом и потухшим взглядом — смотрела на Елену как на очередной случай из длинного списка неблагополучных семей.
— Итак… Елена… — монотонно проговорила она сквозь листание бумаг дела. — Отец обеспечивает ребенка полностью: жилье есть, одежда есть, частный садик тоже имеется… А вы что можете предложить?
— Я ищу работу…
— Искать работу и работать по факту — это разные вещи. Условия проживания у вас оставляют желать лучшего: квартира старая, ребенок спит фактически в проходной комнате… Вы понимаете последствия? Мы вынуждены будем поставить вашу семью на учет.
Елена смотрела на эту женщину как на винтик огромного механизма без души или сострадания. Она пыталась заговорить о давлении со стороны бывшего мужа, об унижениях… но инспектор оборвала ее:
— Эмоции делу не помогут… Нужны доказательства конкретные! А они сейчас говорят за него! Я даю вам месяц времени: либо находите стабильную работу и подходящее жилье для ребенка — либо мы поднимаем вопрос о целесообразности дальнейшего проживания девочки с вами… Всего доброго…
Когда Елена вышла из мрачного казенного здания района Украины (бывший райцентр), ее вырвало прямо под кустами возле крыльца учреждения… Ее трясло мелкой дрожью от бессилия… страха… от ощущения чудовищной несправедливости мира вокруг неё… У нее собирались забрать единственное дорогое ей существо… Ее дочь… Ее смысл жизни…
Ее собственное проклятие оказалось пророческим: она была не просто никому ненужна… Она стала угрозой для собственного ребенка…
