— Ваша честь, — произнесла она, и, к своему удивлению, голос ее звучал уверенно. — У меня нет документов о доходах. И жилья у меня тоже нет. Все, что у меня осталось, — это дневник.
Она достала из сумки простую ученическую тетрадь.
— Я писала в него последние десять лет. Не для кого-то, а исключительно для себя. Там нет жалоб или обвинений — только факты.
Открыв первую страницу, она начала читать:
— Двадцать пятое сентября две тысячи пятнадцатого года. Дмитрий сказал, что мое платье слишком яркое и я выгляжу как попугай. Перед тем как выйти к гостям, заставил переодеться в серое. Десятое марта две тысячи семнадцатого. Я испекла его любимый торт. Он попробовал и заявил, что я стала плохо готовить и ему придется нанять повара. Двенадцатое мая две тысячи девятнадцатого. Ева нарисовала ему открытку. Он посмотрел и спросил: почему так криво? Не растет ли у нас ребенок с отклонениями? Первое октября две тысячи двадцать второго года. Он сказал, что я постарела и мне стоит задуматься о «уколах красоты», иначе он найдет ту, на которую не стыдно смотреть.
Она читала ровным голосом — дата за датой, фраза за фразой. Каждая запись была как сухая выжимка боли: десять лет жизни сведены к коротким репликам унижения.
Адвокат Дмитрия вскочил с места и начал возмущаться: мол, это не имеет отношения к делу. Сам Дмитрий покраснел от злости.
— Это ложь! — выкрикнул он.
Елена дошла до последней страницы.
— Пятнадцатое октября две тысячи двадцать пятого года. Он сказал: «Ты никому не нужна». Ваша честь… возможно, он был прав тогда. Но я хочу одного: чтобы моя дочь выросла с пониманием того, что никто не вправе решать за другого человека — нужен он кому-то или нет. Я хочу быть рядом с ней не как удобный предмет мебели… а как настоящая мать: пусть бедная, пусть уставшая… но живая! У меня все.
Она опустилась на стул — в зале воцарилась звенящая тишина. Судья долго смотрела сначала на нее… потом на багрового Дмитрия… затем снова на нее.
— Суд удаляется для вынесения решения… — произнесла она бесцветным голосом.
Вердикт стал настоящим чудом: суд принял решение не по букве закона — по совести. Ребенок остался жить с матерью; Дмитрия обязали выплачивать алименты в размере четверти его официального дохода.
Прошло два года…
Елена так и не открыла собственной галереи живописи; богатой или знаменитой она тоже не стала. Она купила в ипотеку скромную двухкомнатную квартиру в спальном районе города — почти весь ее заработок вместе с алиментами уходил на выплаты банку и повседневные нужды.
Она продолжала рисовать картины на заказ; теперь могла позволить себе выбирать клиентов и отказываться от тех заказов, которые были ей неприятны или унизительны по условиям.
Выглядела она старше своих лет: морщинки залегли у глаз… но взгляд ее был ясным и твердым.
Однажды вечером она помогала Еве делать домашнее задание — когда вдруг раздался звонок телефона с незнакомого номера.
— Лен… привет… — голос Дмитрия звучал непривычно мягко и даже немного умоляюще. — Слушай… я тут подумал… Ева растет без отца… Неправильно это всё… Может попробуем еще раз? Я многое понял… Я был неправ…
Елена перевела взгляд на дочь: та сосредоточенно выводила буквы в тетради под настольной лампой; затем оглядела стены своей небольшой квартиры – увешанные ее картинами вперемешку с рисунками Евы; воздух был наполнен запахами краски, супа… и покоя.
— Знаешь что, Дмитрий… — сказала она негромко; но в этих словах прозвучала сталь: — Ты тогда был прав – та женщина действительно была никому не нужна… даже самой себе… Спасибо тебе за то время – ты помог мне это осознать… Но той женщины больше нет… А вот я – есть! И я себе нужна!
Не дожидаясь ответа – она нажала кнопку отбоя связи.
Затем обняла дочь крепко-крепко и вдохнула запах её волос.
Что будет завтра – она не знала.
Будут ли новые заказы?
Хватит ли денег заплатить ипотеку?
Сможет ли купить Евочке новые сапоги?
Но одно было ясно точно:
Она дома.
И хозяйкой этого дома была именно она.
И этого было более чем достаточно…
