Мария стала женщиной легкого поведения, когда ей исполнилось пятьдесят.
Это вовсе не было её заветной мечтой или целью, к которой она стремилась с юности. Скорее, такой шаг оказался для неё последним выходом в безысходной ситуации.
А начиналось всё вполне обычно, как у большинства.
Незадолго до описанных событий Марию пригласил к себе в кабинет Тимофей — заместитель директора по кадрам. Само по себе это не предвещало ничего хорошего. Мария проработала в Зоологическом музее двадцать шесть лет, имея диплом биолога.
В её ведении находилась отдельная масштабная экспозиция, посвящённая эволюционному учению Чарльза Дарвина.
Среди прочих экспонатов на ответственном хранении у Марии числились редкие породы домашних животных и уникальное чучело пингвина-альбиноса — единственное в своём роде, предмет её особой гордости и постоянного повода для зависти со стороны коллег.
— Проходите, Мария, присаживайтесь, — с трудом произнёс Тимофей. Его голос звучал так, будто его только что кто-то слегка придушил.
Возможно, такая манера речи была последствием частых ангин в детстве. Хотя скорее всего всему виной была его страсть к алкоголю и кубинским сигарам.
Мария молча заняла место напротив него.
— Мария… администрация музея с глубоким сожалением вынуждена уведомить вас о предстоящем сокращении штата. В нынешней экономической обстановке музею крайне сложно удержаться на плаву. Надеемся на ваше понимание. Через два месяца вы будете уволены с соблюдением всех положенных выплат. Все дела передайте старшему научному сотруднику Юрию. На этом всё. Вы свободны.
Мария поднялась и медленно направилась к двери на подгибающихся ногах. Очнулась она уже лёжа на старинном кожаном диване в приёмной: взволнованная секретарша водила у неё под носом флакон с нашатырём, а Тимофей стоял рядом с графином воды и стаканом в руках.
Именно тогда до неё впервые дошёл истинный смысл слова «катастрофа».
Причины увольнения скрывались где-то за завесой внутренних интриг и недосказанностей; несомненно, свою роль сыграла зависть коллег из-за того самого пингвина-альбиноса.
Но самым горьким во всей этой ситуации было то, что Мария попросту ничего другого не умела делать. Совершенно ничего.
У неё не было ни мужа, ни детей — даже собственного жилья она не имела. Вместе со своей пожилой больной матерью они ютились в тесной комнате коммунальной квартиры неподалёку от музея — на углу Среднего проспекта и Одиннадцатой линии в Одессе.
