Валерия сделала едва заметный шаг вперёд, сокращая ту дистанцию, которую он так яростно выстраивал, и её голос прозвучал ровно и холодно, без единой дрожащей ноты. В нём звенела сталь.
— Твой отец её любил?
Простой вопрос повис в воздухе, но ударил точно в цель. Данило моргнул, на мгновение потеряв весь свой пыл и праведный гнев. Он ожидал спора на привычной территории — там, где царят долг, обязанности и семейные устои. Но она нанесла удар по самому основанию — по тому священному убеждению, которое он только что пытался воздвигнуть.
— Что? Что за чушь ты несёшь? Конечно любил! Они прожили вместе сорок лет.
— Не прожили вместе, — отчеканила Валерия с холодной решимостью в глазах хирурга перед сложной операцией. — Он жил. А она обслуживала его быт. Ты говоришь, она прислуживала Вере? Нет, Данило. Она была бесплатной рабочей силой. Разница в том, что у прислуги есть зарплата и свой дом после смены. А у Нины не было своей жизни вообще. Её существование вращалось вокруг его рубашек, его настроения, его родственников и его ужинов.
Говорила она негромко, но каждое слово падало в тишину комнаты с тяжестью булыжника. Данило хотел вставить возражение или хотя бы перебить её поток слов — но не смог. Он будто оказался под гипнозом её спокойного и беспощадного разбора.
— Я видела её руки, Данило. Ты хоть раз смотрел на них по-настоящему? Не просто замечал — а всматривался? Видел пальцы, навсегда искривлённые под форму овощного ножа и мокрой тряпки? Видел кожу возле ногтей — пересохшую от бесконечного мытья посуды за вами всеми? Ты называешь это «уважением к мужу». А я вижу женщину, которая так боялась одиночества, что согласилась исчезнуть как личность ради удобства других людей. Стать мебелью: всегда рядом, молчаливой и покорной.
Она обошла его кругом и подошла к окну — не чтобы отвернуться от него спиной; напротив — развернулась лицом из глубины комнаты. Свет торшера теперь падал прямо на него, высвечивая растерянность на лице.
— И Милана — точная копия твоего отца. Она вовсе не беспомощна. Просто усвоила урок: зачем делать самой то, что можно переложить на других под предлогом родственных связей? Зачем вызывать такси самой — если можно позвонить брату и манипулировать им до тех пор, пока он не сорвётся на жену? Это не семья у вас там была… Это замкнутый круг безответственности за счёт одной женщины! И ты хочешь втянуть меня туда же? Чтобы я стала следующей жертвой этой системы? Чтобы через двадцать лет мои руки выглядели так же… а глаза были полны той же пустой покорности?
Он инстинктивно отступил назад: слова Валерии будто обрели вес и толкнули его в грудь с силой удара. Его лицо побледнело: гнев уступил место ошеломлению. Она говорила о Нине… о всей его семье… о том фундаменте жизни, который он считал неприкосновенным — с ледяным презрением.
Валерия вернулась ближе к нему; подошла почти вплотную и заставила поднять взгляд ей навстречу. Теперь голос её утратил аналитическую отчуждённость; вместо неё звучала твёрдая воля человека, знающего себе цену.
— Так вот слушай внимательно.
— Что ещё?! Может уже хватит?!
— Своей Нине будешь указывать кому что говорить! Но мне даже не пытайся рот затыкать! Иначе быстро окажешься обратно у неё под юбкой!
— Ты что творишь?! Совсем уже?!
— Да! Именно так! И там будешь рассказывать про долги перед семьёй! Я тебе не она! Это уже не те времена! И я свою жизнь отдавать за твои представления о «правильном» больше не собираюсь!
Слова Валерии не просто остались висеть в воздухе — они взорвались внутри него тихим взрывом без звука…
